Іван Корсак – Сын гетмана Орлика



Художественно-документальная повесть

Вероятно, только история Украины богата примерами, когда на человека, который боролся за свободу своего края, наклеивали отрицательный ярлык.

Именно об одном из них – Григории (Григоре) Орлике (по советской терминологии, “предателя, агента панской Польши и шведского короля”) – речь идет в художественно-документальной повести украинского писателя Ивана Корсака.

Кто же он, Григорий Орлик? Дипломат? Разведчик? Наследник дела отца, дела независимости Украины? Один из проосвещеннейших

людей тогдашней Европы, с которым одинаково интересно общаться Вольтеру и иерусалимскому патриарху? Человек, который через вражескую территорию проводит к престолу польского короля Станислава Лещинского? Генерал и полевой маршал Франции?

И первое, и второе, и третье…

Этим изданием полиграфо-издательский дом “Твердыня” начинает новую серию историко-познавательных книг “Пантеон”.

Украинский рыцарь. Взгляд сквозь столетия

Винниченко писал, что историю Украины невозможно читать без брома. А все потому, что бытует давняя традиция рассматривать ее как историю поражений. Эта традиция настолько

укоренилась, что даже после того, как Украина обрела независимость, взгляд нашего общества на собственную историю почти не изменился. Хотя совершенно очевидно, что во все предыдущие времена украинский народ если и имел право на отдельную, скажем так, биографию, то лишь в контексте Российсккой империи. С позиций империи эта биография толковалась и подправлялась. И сейчас официальной историей Украины так и остается версия имперских писак – история насквозь выхолощенная и сфальсифицированная. Поэтому не удивительно, что и на пятнадцатом году независимости гетман Мазепа, воины УПА и много других известных и неизвестных героев освободительной борьбы считаются предателями, а значит, и врагами Украины.

История Украины нуждается в серьезной ревизии – пересмотра и переосмысления с национальных позиций. Нужно расставить акценты, отыскать в прошлом те точки, которые могли бы быть опорами для настоящего и будущего нашей страны. Все наши предыдущие поражения должны стать такой же крепкой опорой, как и победы. Для примера возьмем Японию. Через десять дней после капитуляции (1945 г.) японская газета “Иомиури Хоты” провозгласила “Начало Нового искусства и Новой культуры”: “В наших сердцах должно оставаться твердое убеждение, что военное поражение не имеет отношения к ценностям национальной культуры. Военное поражение должно служить побудительным стимулом, … (поскольку) японскому народу понадобилось по крайней мере пережить национальную катастрофу, чтобы воистину обратить свой взгляд на мир, объективно увидеть вещи такими, какими они есть на самом деле”. И это учитывая то, что Япония вела войну, чтобы установить мировую иерархию стран и возглавить ее. Претензии и амбиции – огромные. Казалось бы, они должны были потерпеть полнейший крах. Однако свое поражение японцы сразу же превратили в стартовую площадку для дальнейших свершений; претензии пересмотрели, а амбиции направили в новое русло. Итак, дело не в победах и не в поражениях. Можно талантливо использовать собственное поражение и можно бездарно провалить победу. За примерами далеко ходить не надо. Все зависит от самоуважения и самоконтроля. От иерархии ценностей и приоритетов. И не нужно ничего выдумывать: в истории нашего народа есть все, что следует взять на вооружение, что может лечь в основу развития нации и государства. Надо только объективно видеть вещи такими, какими они есть на самом деле.

Книга, которую читатель держит в руках, трепетнымм лучиком освещает из тьмы столетий фигуру Григория (Григора) Орлика – сына гетмана Филиппа Орлика, автора первой украинской конституции. Григорий Орлик – украинец, которого ныне, возможно, больше знают и ценят в Франции, чем на Родине. Не буду становиться впереди автора и не буду пересказывать то, что читатель сможет узнать из дальнейших страниц. Думаю, совсем не случайно Иван Корсак избрал Григория Орлика героем своей повести. По двум причинам. Во-первых, Григорий Орлик – чрезвычайно яркий представитель украинского рыцарства, его судьба и биография не могут не вызвать увлечения, он воплощает в себе образ украинца, достойного стать образцом для многих. Во-вторых, Иван Корсак и сам неординарная личность: журналист, издатель и редактор популярной газеты “Семья и дом. Народная трибуна”, писатель, общественный деятель. Повестью о Григории Орлике он не просто пополняет свой творческий задел, а и укрепляет еще одну ступень на пути духовного усовершенствования – путь, который надлежит постичь каждому индивиду, а затем и нации вообще. История – это действие масс, однако вехами в истории всегда будут выдающиеся личности.

Великий японский воин XVIII столетия Такамори Сайга говорил: “Есть два вида возможностей: одна – на которую мы полагаемся, вторая – которую мы создаем. Попав в затруднительное положение, нельзя прозевать шанса создать себе возможность”. Мы не должны полагаться на возможности. Мы должны создавать их для себя – только тогда нам удастся развиваться духовно и достигать материальных благ, только тогда Украина сможет стать страной, мнение которой будут учитывать в мире. Во всех других случаях путь и усилия украинцев так и будут оставаться путем и усилиями Сизіфа.

Василий СЛАПЧУК,

Лауреат Национальной премии Украины имени Тараса Шевченко

Слово к читателю

Эту книгу я начинал писать как обычную повесть. Но чем больше вникал в детали, чем глубже погружался в водоворот документалистики, тем больше допекали сомнения – простая повесть об этом весьма неординарном человеке, о ее друзьях и собратьях будет грехом.

Судьба Григория (Григора) Орлика, сына автора первой украинской (и европейской) конституции, поразительно уникальна. Нет надобности выдумывать сногсшибательные сюжеты – их больше чем достаточно на жизненных путях неутомимого гетманского сына. Как и нет надобности выдумывать невероятно трудные, весьма многочисленные и, к величайшему сожалению, трагические преграды на пути к независимости от кого бы то ни было нашей земли.

Кто он? Дипломат? Разведчик? Наследник дела отца, дела независимости Украины? Один из просвещеннейших людей тогдашней Европы, с которым одинаково интересно общаться Вольтеру и Иерусалимскому патриарху? Человек, который через вражескую территорию проводит к престолу польского короля Станислава Лещинского? Генерал и полевой маршал Франции?

И первое, и второе, и третье… Современники в конце концов имеют возможность докапываться к собственным пракорням, снимать копоть и грязные наслоения с фресок-портретов настоящих героев своей земли. Лучик исторической истины до сих пор выхватывал из столетней тьмы лишь самые выдающиеся фигуры. Тем не менее лучик этот бежит дальше и начинает освещать следующий ряд… Мы с удивлением хватаемся за голову: люди добрые, да это отнюдь не “второй эшелон”, это же перворарядные фигуры европейского масштаба! Именно к ним, без сомнения, принадлежит Григорий – сын Филиппа Орлика.

Исторический лучик неизбежно выхватит и горькие, и трагические картины Украины того времени. И здесь, как правило, подают голос те, кто неестественно громко взывает о защите на Украине “русского языка, русской истории и прав русскоязычного населения”.

В самом деле, русская культура, в широчайшем понимании, нуждается в заботливом отношении, требует защиты добрый, трудолюбивый и чрезвычайно талантливый русский народ. Прежде всего защиты от русского каннибальского шовинизма, от определенной части политической элиты, а на самом деле – от непротрезвившегося и вечно завистливого босяка и подзаборника, который загадил огромные территории своей страны, однако все же дрожащей с перепоя рукой жадно тянется к чужой; того голодранца, который с упрямством, достойным лучшего применения, изо всех сил тщится перессорить россиянина с эстонцем и латышом, литовцем и украинцем, грузином и молдаванином (иногда, к сожалению, ему таки это удается). Слава Богу, этот угоревший босяк не принадлежит к чтимой в мире России – России от Герцена и Рылеева до России Сахарова. Он грубо и беспардонно плутует, когда, похищенную у народа, цепляет на собственную грудь надпись “россиянин”. И это надо четко понимать и отделять, иначе тень незаслуженно будет падать на весь народ.

Самый заклятый враг России не способен так чернить русский народ, как это делает определенная часть верхушки, точнее шовинистическая часть политической элиты. Ибо грязь ее, хотя и неправомерно, механически переносится и искажает впечатление обо всем народе. Достаточно процитировать классика русской литературы Дмитрия Мережковского (“Христос и Антихрист”): “Проклятая страна, проклятый народ! Вонь, кровь и грязь. Трудно решить, чего больше. Кажется, грязи. Хорошо сказал датский король: “Ежели московские послы снова будут ко мне, построю для них свиной хлев, ибо где они постоят, там полгода жить никто не может без смрада”. По определению одного француза: “Московит – человек Платона, животное без перьев, у которого есть все, что свойственно природе человека, кроме чистоты и разума”. И эти смрадные дикари, крещеные медведи, которые становятся из страшных жалкими, превращаясь в европейских обезьян, себя одних считают людьми, а всех остальных скотами!”

Помыть свои кирзовые сапоги в Индийском океане или на крымском побережье Украины – разве это прихоть простого россиянина? Вместе с тем помним, что это не сегодняшняя выдумка русских клоунов-лжегосударственников, “сыновей юриста”, – именно о завоевании Индии мечтал Петр І (попутно захватив Китай). И может, и помыл бы те грязные сапоги, если бы не сгнил живьем от сифилиса… Можно себе лишь представить!

Отец и сын Орлики, их собратья – первая большая волна украинской политической эмиграции. Именно о первопричинах ее возникновения ее идет речь в последующих строках. Иногда это можно сделать лишь фрагментарно, так как весьма много еще “белых пятен” в истории того времени и судьбах этих мужественных людей. Борясь за волю Украины, они вместе с тем боролись за свободу других народов, в частности и русского, воистину “За вашу и нашу свободу!”

Прошли столетия, немало убежало воды в Днепре и Висле, Рейне и Сене. Сегодня непросто воссоздать, легко или тяжело шел разговор Григория Орлика с канцлером Франции кардиналом Флере, когда сын гетмана добивался поддержки Версалем борьбы за украинскую волю. Но уцелевшие свидетельства, документы и описания надо как можно тщательнее сохранить и популяризировать.

За вашу и нашу свободу!

***

Неравный поединок

В палате Посольства России в Саксонии заканчивался обед. Яства, а особенно напитки, от которых мягкими розовыми пятнами взялось обыкновенно бледное лицо князя Долгорукова, казалось, ничуть не уменьшили и не ублаготворили его сегодняшнего раздражения. Князь изредка бросал недовольный взгляд на Димитриева, своего подчиненного в посольстве, бросал этот взгляд, как бросают раздраженно ненужную вещь, и лишь изредка переводил глаза на графа Щекина, здешнего школяра, будто проверяя себя, достаточно ли пренебрежительно отверг он эту вещь – ненужную и надоевшую.

– Будьте добры доложить: за что вас как начальника разведки государь-император хлебом кормит? Почему я ничего не знаю о приеме Карлом ХІІ молодого Орлика? Какого это рожна малолетки заинтересовали короля?

Ваша светлость, – обиженно моргнул Димитриев, хотя в глазах его промелькнула и тихонько затаилась злость. – Мне доложили, что это не короля интересовали юные прохиндеи, а сын Филиппа Орлика приходил к Карлу за отцовскими деньгами. Должок-с забирать. Это кроме тех огромных денег, которые Карл задолжал еще племяннику Мазепы Войнаровскому.

– Ну-ну-у-у, – изумленно протянул князь. – И что же, неприятельский король не надавал юнцу подзатыльников и не выставил за порог? Сиречь, медведь в лесу дуба дал, ведь швед не любит расставаться с деньгами, особенно когда их хоть шаром покати…

– Шестьдесят тысяч талеров, взятых в долг у Войска Запорожского, Карл не отдал до сих пор…

– Да знаю, но о чем он стал говорить с молодым Орликом?

– И не только стал. Карл был очарован безупречной латынью юнца и его манерами. Докладывают, что неприятельский король весьма благосклонно отнесся к нему, частями возвращает долг, а самого Григория берет на государственную службу.

– М-м-м, за эти деньги Орлики изрядно напакостят государю да и всем нам… А вы еще и дружите с этим негодяем, – резко повернул голову в сторону графа Щекина.

– Ваша светлость, побойтесь Бога, – вздрогнул Щекин. – Да я виделся с ним случайно, может, раза два, на приеме у курфюрста…

– Не говорите, не говорите, молодой человек. Потомок старинного русского дворянского рода вместо помощи государю-императору водится с его заклятым врагом.

– Какая еще от меня помощь… Я школяр, я буду служить государю и Отчизне, когда выучусь.

– Не могу согласиться, граф. Один своевременный донос может стоить многих тысяч червонцев и не одной сотни солдат. Вы же не простолюдин и общаетесь не с простонародьем. А вам, господин Димитриев, от лица государя приказываю пристально следить за обоими Орликами. Кстати, когда и как неприятельский король будет отдавать деньги запорожских казаков?

– Мои ищейки извещают, что состоится это в конце ноября в Гамбурге, в городском банке.

– Государь – человек большой души. Его императорская милость в свое время подарила семье Орликов амнистию, но изменник и христопродавец отклонил протянутую руку с хлебом. По этой причине император повелел генерал-прокурору изловить гетмана-предателя и доставить его в Россию, в ведение Тайного приказа.

– А если… при этом… случайно? – провел пальцами по шее Димитриев, как будто бы брился.

– Живым бы хотелось… Правда, смерть – не самая страшная кара для клятвопреступника русского престола. И вы, граф Щекин, хорошенько пошевелите мозгами, как и чем можете нам здесь помочь.

Граф, криво усмехнувшись, лишь устало махнул рукой.

– Ваша светлость, за двумя зайцами не погонишься, за двумя соколами не полетишь… Я школяр, я мечтаю послушать Вольтера. А царю и Отчизне верно буду служить после учебы.

Лицо Долгорукова еще более омрачилось:

– И еще одно заметьте, Димитриев. Когда шпики ваши будут брать Орликов возле банка, то выглядеть это должно как обычный грабеж. А то Волков доносит вон государю из Парижа, что там держат нас за дикарей, которые неистово жаждут малороссийской крови.

– Ваша светлость, – отложил ложку Щекин. – А нельзя ли с Орликами как-то иначе? Может, договориться каким-то образом… Святое Писание учит: “Не убий”…

– Переучился ты, граф, еще не доучившись. Государь даровал Орликам высочайшую ласку – жизнь. Дважды такого не дарят.

***

Прощались отец с сыном…

– Присядем, по обычаю предков, на дорожку, – сказал отец, и голос его почему-то едва заметно надломился.

Через минуту, когда все уселись между кованых сундуков, узлов и свертков, отец поднялся первым.

– Я, Филипп Орлик, гетман Украины, не завещаю тебе, сын Григорий, богатых поместий. Поскольку их просто нет: они разграблены, как и вся наша земля. А завещаю я тебе непростое и неблагодарное наследство – победу за наши вольности, за неподчиненность никому нашей отчизны. Ты – мои глаза и уши здесь, в Дрездене, при других европейских дворах. Ум и знания, приобретенные в здешних университетах, подскажут, как действовать. Я же поеду поднимать Порту и Крымское Ханство нам на подмогу.

– Отец, зачем так печально, – вдруг рассмеялся Григорий. – Довольно тебе за упокой, будто навсегда прощаемся.

– А ты будто рад разлуке, и вдобавок невесть на какие года, – обиделся отец. – Да и увидимся ли еще…

– Я не согласен, отец, что якобы оставляете мне неблагодарное наследство, – стоял на своем Григорий. – Это прекрасное наследство, достойное настоящего козака. И принимаю его не как жертвенный ягненок, немощный и испуганный, которого ведут на убой. На такое дело надо идти весело, не нюни распускать, а засучить рукава… Хотя понимаю: неблизкая это дорога.

– То-то же, – повеселел отец. – А еще оставляю с тобой Карпа – славного козарлюгу. Будет он тебе и за охранника, и за товарища-собрата. Не подведет он, как никогда не подвел его отец, с которым немало дорог истоптали.

– Таки не подведу, гетман, – наклонил голову юноша.

– Легкой жизни, Григорий, не ищи, – продолжал Филипп Орлик. – Дело не только в том, что не оставляю тебе достатков…

– Отец, не надо об этом, – не сдержался сын. – За время штудий в Лунденскому университете, где учились дети из богатых королевских семей и самых знатных европейских домов, я медяка лишнего не попросил. Хотя соблазнов хватало, поверите, думаю, какие привычки и наклонности у таких школяров…

– Знаю, верю, ценю, – в такт каждому слову кивал головой отец. – Но и мне с мамой, братьями и сестрами твоими жилось не шибко вольготно. Я никогда тебе об этом не говорил, не хотел класть камень на душу, ведь у студента должны бы иметь место другие мысли. Поначалу судьба носа не воротила: 23 января 1711-года го я с выгодой заключил союзнический договор с Крымом, специальной привилегией Турция признала тогда же мою власть как единого гетмана Правобережья и Запорожья, заключили соглашения с донскими казаками, даже с казанскими татарами и башкирами, так как гнет московский для них тоже был не по силам. А как выступил освобождать Украину, то написал письмо Ивану Скоропадскому, поставленному царем гетманом Левобережья: “Если вас останавливает нынешний мой титул, который ношу, то не сомневайтесь, я уступлю его вам, как старейшине, надеясь, что и вы не пожелаете меня потерять”. И страх взял Скоропадского, посылал воевать своих против своих же… Один за одним мы освобождали города и села, и народ встречал нас хлебом и солью. Наши невзгоды вызваны ошибками Турции, бесчинствами татар, и, конечно, свирепствованием Петр І устрашил народ. Не удалось тогда на козацкую землю принести нам волю… А когда переехали мы с семьей в Стокгольм, то разве нам легче жилось? Поверишь, были времена, когда ни хлеба, ни дров, ни свечек. За долги ростовщикам закладывал штандарты, перстень обручальный и даже крест золотой нательный. Я не стал судиться из-за наследства Мазепы, а свое, все что имел, – для общего блага…

– Отец, я все знал, мне сестры по секрету рассказали…

– И еще, Григорий. Пойдешь на службу военную к саксонцам – их канцлер Флеминг нам помогает. Для тебя уже выписаны документы как лейтенанту конного гвардейского полка.

И уже садясь в карету:

– Береги мать и сестер… Их, кроме тебя, некому на чужбине защитить.

Кони рванули с места в безвестные и неблизкие южные края.

***

Конец ноября 1720 года. Из Гамбургского городского банка выходит молодой мужчина в богатом козацком однострое и двое слуг-козаков с немалым свертком. Они направляются к роскошному фаэтону, как вдруг нищий, сидевший на углу улицы, пронзительно свистнул. И, будто из-под земли, из боковых улочек повыныривали и кинулись к экипажу десятка полтора таких же нищих и подзаборников в лохмотьях. Козак и его слуги выхватили сабли. Странное дело, но сабли и шпаги блеснули также и в руках нищих, и на ступенях банка вмиг завязалась сеча.

Внезапно из роскошного фаэтона, словно из сказочной перчатки, стали выпрыгивать друг за другом еще козаки и налетели на ватагу подзаборников, хотевших, видимо, поживиться свертком из банка. Немного поодаль за стычкой из тихо проезжавшего другого фаэтона будто бы случайным свидетелем наблюдал посольский Димитриев.

Поначалу, пользуясь внезапностью и на удивление профессионально орудуя шпагами и саблями, нищие окружили козаков со свертком. Однако вскоре свежие козацкие силы из “перчатки” начали теснить ватагу подзаборников.

В суматохе вооруженной стычки с головы молодого мужчины в богатом козацком однострое слетела шапка, и Димитриев изумленно поднял брови.

– Сто чертей! Это не Орлик! Или то невероятное совпадение, или нас попросту кто-то продал!

Снова прозвучал пронзительный свист, и вся шайка нищих бросилась врассыпную. Через минуту на площади остались только нищенские лохмотья и воробьи, которые прыгали и чирикали, радуясь случайному зерну. Фаэтон-“перчатка” в свою очередь исчез за ближайшим поворотом.

А через некоторое время у банка остановилась скромная бричка. Ее хозяин и молодой козачок поднялись по ступеням. В дверях их встречал солидного вида банкир.

– Господин, золото Карла Великого, как приказано, ждет вас.

Григорий Орлик ответил легким поклоном.

***

Граф Щекин в гостях у Григория Орлика. Помещение средней руки, не богатое и не бедное. Разве что козацкие сабли и штандарты, развешанные на стенах, свидетельствуют о высоком положении хозяина.

Щекин мрачный, не веселит даже вино.

– Вы, Григорий, известного рода не только на Украине, но и в Вене. И когда император Петр І объявляет амнистию вашему отцу, вам и всей семье, то, по моему разумению, ему можно верить.

– Ой, граф… Вы предлагаете мне судьбу Андрея Войнаровского? Нижайше благодарю.

– Это племянника Мазепы?

– Именно так. Может, вы не знаете… Его похитили агенты Ягужинского и без шума доставили в Тайный приказ князя Ромодановского. Пусть Господь облегчит его мучения после всех истязаний. Как и прозябание в “солнечной” Якутии, откуда он выйдет, я уверен, лишь вперед ногами.

– Войнаровским гарантии не предоставлялись…

– Это вы просто не знаете. На самом деле предоставлялись. Как и лицемерные гарантии и прощение несуществующих грехов, которые Петр І давал собственному сыну, коварством выманивая его из заграницы.

– Ходили слухи. Но слухи – еще далеко не факт.

– Факт – убиенный сын. Доконали его по приказу родного отца Толстой, Бутурлин, Румянцев и Ушаков – удавили подушками. Один Шереметьев схитрил, не захотел брать на себя невинную кровь и притворился болезным. Другие сведущие люди твердили, что отец вообще собственными руками убил сына. Однако никто из близких или очевидцев не сомневается, что этот грех на его душе.

– Бог всем судья…

– А кто судья отцу? 26 июня царевича убили, и царю некогда было в течение пяти суток похоронить сына, тело которого из застенка Петропавловской крепости перенесли в церковь Святой Троицы. Сын в гробу, а отец тем временем на следующий день шумно празднует годовщину Полтавской битвы. Потом были именины, спуск корабля, фейерверки, гульбища, попойки, банкеты… И это не россказни литераторов – это печальная историческая правда. Вы этому человеку прикажете верить?

– Христос всем прощал… А еще – приказывал молиться за врагов наших.

– Надо молиться… Но я не знаю слов, которые могли бы изменить этого человека. Как и не ведаю, за какие-такие грехи Бог покарал россиян таким извергом. Ведь именно Петр І установил на Руси рабство, продажу людей, словно скотину…

– Будем милосердными…

– Вот-вот, за милосердие. Согласно новому указу Петра-императора, тому, кто подаст милостыню, – штраф 5 рублей. И это тоже не россказни, граф.

– И все же…

– Разрушенные храмы, колокола – на пушки, женские монастыри – на швейные мастерские…

– Может, покается мужчина, исповедается.

– Хорошо, что напомнили об исповеди и ее тайне. Император приказал всем священникам о рассказанном на исповеди доносить в Преображенский приказ.

Граф будто озяб – вздрогнул, передернул плечами и, чуть погодя, лишь наклонил голову.

– В ваших словах, мне думается, много личной обиды. Однако отрицать их не могу: немало печальных вестей доходит до меня от других людей. Мне стыдно за свою отчизну, но я все равно люблю ее. И грущу по ней…

Плыла распятая Украина…

Разбитыми осенней распутицей дорогами, больше окольными путями, нежели большим трактом, пробирался Филипп Орлик через Речь Посполитую в Молдавию искать поддержки у турецкого султана. Ехали преимущественно по ночам, осторожно вглядываясь в загустелую темень и думая: то замерцали огоньки какого-то жилья или блеснули злые волчьи глаза? А когда, бывало, храпели напуганные кони, почуяв хищный волчий дух, то большей частью радовались, нежели боялись. От хищной стаи мужчины при оружии как-то дадут себе совет. Куда хуже дело с московскими разъездами, которые рыскали, охотясь на мятежного гетмана, многими путями.

А Григорий проходил саксонскую муштру, старательно маршировал заботливо вымощенными плацами и грыз военные наставления. Это давалось ему легко и казалось почти игрушкой после Лунденского университета, где Григорий проходил курс у профессора Регелиуса вместе с детьми благороднейших родов королевства. Муштра тоже не казалась страшной и непривычной. Еще тринадцатилетним Карл ХІІ зачислил мальчика фенрихом в свою гвардию, где Орлик даже успел пройти боевое крещение во время обороны крепости Штральзунд.

… Натруженные кони лесами и перелесками, большей частью объездными раскисшими дорогами тяжело тянули бричку, ехали в неблизкую Молдавию днем, а еще чаще – глухой ночью, при погоде и в промозглую дождевую пору. А когда где-то на горизонте полыхали молнии, то казались гетману эти далекие сполохи заревами – мнилось ему, что это горит Украина…

Писали Филиппу собратья из Глухова, а потом из Запорожской Сечи, что творилось на Украине. Батурин бы выстоял, если бы не коварная измена Ивана Носа из Прилукского полка. Едва Орлик смыкал вежды, как перед глазами снова вспыхивало пламя. Оно, безжалостное и неистовое, охватило весь город, и средь тех огненных сполохов метались люди. Смерть шла с Востока, и на прю против нее рядом с седовласыми полковниками встали женщины и дети. Бок о бок с видавшими виды козаками, чьи сабли выщербили немалоо турецких, крымских, московских (разве только?) сабель, отстаивал свое право на жизнь священник с дочуркой…

И силы были уже неравные. Старшину вывезли к Глухову, и палач со стеклянными глазами, с равнодушием и скукой утомленного живодера делал свое дело.

Других же защитников города ждала невиданная доселе смерть. На берегах Сейма днем и ночью стучали московские молотки, на скорую сбивались плоты и устанавливались на них кресты и виселицы. Филипп Орлик знал много языков, его пальцы перелистали не одну тысячу страниц книг разных времен и народов, но о таком пришлось читать впервые. Вниз по течению Сейма плыли плоты с повешенными на них украинскими защитниками Батурина (они счастливее, ведь их земные мучения с последним предсмертным вздохом облегчения закончились), плыли плоты с распятыми на крестах живыми еще людьми, и никто под угрозой смерти не имел права их снять.

Не верить письмам собратьев Филипп Орлик не мог. Лично перечитывал тот всеевропейский ужас, который выплескивался на страницы “Gazette de France” (“Французская газета”), “Lettres historigness” (“Исторические листки”), гаагской “La Clef du Cabinet” (“Ключ кабинета”). “Вся Украина купается в крови, Меншиков сполна ударился в московское варварство”, “Не взирая на возраст и пол, все жители Батурина вырезаны, как велят нелюдские обычаи москалей”, “Женщины и дети на остриях сабель” – мерцали перед глазами у Орлика черные, невероятные для любого обычного человека строки. “А я удивлялся, почему еще в 1620 году датский ученый Иоанн Ботвид защищал в Упсальской академии диссертацию ” Христиане ли московиты”, – бричку гетмана бросало на ухабистой лесной дороге и корневищах, и в такт качались черные, как поздняя осенняя ночь, мысли, наливались свинцом виски. От этих дум холодело тело, а еще больше коченела душа. “Никто не знает, сколько народу нашего погибло. Одни пишут 6 000, другие насчитывают и 15 000. Один Бог ведает, сколько, приютит всех невинно убиенных в мире праведных… ”

Тихо плескалась речная волна в края плотов, покачивались в такт повешенные батуринцы и медленно поворачивались на ветру, будто в последний раз прощально озирались на поля, которые будут колоситься урожаем уже без них, и тополя, которые без них будут шуметь. Страдающий взгляд живых, из которых капля за каплей истекала последняя кровь… Из водной Голгофы этот взгляд был преимущественно направлен в бездонное небо, в ту синюю вечность, где царит незыблемый покой и нет чужацкой несправедливости и боли, – страдающий взгляд поверх вымерших сел, от ужаса присмиревших в поминальной молитве.

Эти села вдоль реки мертвыми были лишь на первый взгляд. Но завтра им придется умирать на самом деле, так как действующей оставалась инструкция Петра І своим войскам – все равно, то ли это повстанцы Булавина, то ли украинский неспокойный люд: “Городки и деревни жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья, дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанью к воровству людей, ибо сия сарынь кроме жесточи, не может унята быть”.

Гетман тем временем по ухабистым дорогам одолевал версту за верстой. Тяжело шли кони, и казалось Филиппу Орлику, что это не такая уж большая кладь из его нехитрых пожитков, что это трудно им тянуть его тяжелые думы, навеянные письмами из родных краев.

В покоях графа Щекина за пышным самоваром, который сверкал тщательно начищенными боками, Григорий лишь улыбался – так живо хозяин жестикулировал.

– Ваша Светлость, только соберемся – как сразу в спор.

– Хорошо хоть не ссоримся… А что касается упорного нежелания козаков жить с Россией, то я не могу втемяшить себе в голову, почему. Соседи вокруг только и высматривают, как бы кусок земли себе урвать, поэтому вместе легче обороняться. А для купцов какая это благодать – одна страна… Пошлины не платить, от разбойника всякого обезопаситься.

– Ваша Светлость, если бы купцы с Украины вас услышали, худо быам пришлось. Ибо до сих пор они оживленно торговали с Европой зерном, солью, скотиной, медом. До сих пор… А теперь ваш император такой пошлиной их обложил, что впору волком выть.

– Но ведь торгуют. И здесь в Саксонии тоже – сам несколько дней назад разговаривал с купцами из Белой Церкви.

Может быть, последнимми… Ибо теперь товар Из Украины можно везти на Запад только через Архангельск. Ригу или Петербург. А русских купцов специально переселяют на Украину, освобождают от налогов. Знаете, до чего дошло? Чтобы продать товар, украинский купец вынужден брать “липового” перевозчика-россиянина, платить ему немалый куш только за то, что он россиянин. Не ведаю, как через много лет будут называть такую сделку, но сегодня для нашего купца это погибель. После такого грабежа кто же вас будет любить, граф?

– Перемелется – мука будет. Это лишь начало, а поначалу часто шишки набивают. Зато со временем будем иметь объединенную купеческую силу.

– А со временем – еще грустнее… Товарный поток – это не кукла, которой можно круть-верть. Развернутые в противоположном к общепринятому направлению, восточнее, в татаро-монгольское болото, они могут барахтаться там много веков. И Бог весть, когда выберутся.

Щекин так отрицательно покрутил головой, будто старался стряхнуть капли воды с мокрого чуба.

– Ну и не любите русских купцов… А я вот уважаю ученых мужей из Украины, – граф взялся перебирать одну за одной книжки на полке. – Вот грамматика Смотрицкого, вот прекрасная книга по истории Гизеля…

– И слава Богу, что хоть это помните. А то кое-кто позабыл, что первую в Москве Славяно-греко-латинскую академию основали почти в полном составе выходцы из Украины, создали как прообраз нашей Киево-Могилянской академии. А еще раньше тридцать наших хорошо просвещенных монахов основали вообще первую в России школу.

– Позвольте же мне мысль закончить. Вы почему-то взъелись на наших купцов, а мы ваших людей уважаем. Порою даже слишком. В просвещенных кругах зреет уже недовольство. Дескать, малороссы заняли самые влиятельные места – от иерархов до управляющих консисториями, от воспитателей царской семьи до настоятелям монастырских, до ректоров и даже дьячков… Нигде за малороссами места не захватишь.

– Нет здесь дива. После себя вы на моей земле оставили руину, вот и спасается ученый люд, как может, ища в чужих краях зароботка и применения Богом дарованному таланту.

– Вы редчайший собеседник: в момент перевернете все к верху дном.

– Ваша Светлость, да вы просто давно были на своей родине. Украинский люд уже гонят с должностей, он костями ложится в болотах Петербурга. Наших гетманов, даже таких наивных, как Полуботок, поверивший вашему императору и не поддержавший Мазепы, гноят в петропавловских казематах. Школы на Украине закрывают, духовную литературу печатают только по-русски. Простите мне, но у меня больше нет сил говорить об этом…

***

В кабинет канцлера Саксонии Флеминга князь Долгоруков вошел так стремительно, что тот, отложив перо, не сдержался, чтобы спросить:

– Что случилось, князь? Солнце не с той стороны всходит? Или турецкий султан принял христианство?

– Я уже докладывал, что у вас на государственной службе находился польский бунтовщик Мохрановский. Теперь другая новость. Под именем французского лейтенанта де Лазиски в конном полку вашей гвардии служит сын личного врага императора России, гетмана-беглеца Филиппа Орлика Григорий.

– Князь, без документов вы и меня можете объявить внебрачным сыном Папы Римского.

Долгоруков вынул какие-то бумаги и разложил их на столе перед канцлером.

– Почему? Вот списано главное из прошения самого Филиппа Орлика. Вот свидетельство того, как сын беглеца и государственного преступника дружественной вам России чудесным образом становится французским лейтенантом де Лазиски…

Князь перевел дыхание и уже не официальным тоном, а изумленно-растерянным добавил:

– А я все удивлялся, откуда этот ловкач упал?

Канцлер взял бумаги и, смешно наклонив главу, будто под углом они читаются легче, долго присматривался, скорее, принюхивался к ним.

– Так-так… Это и в самом деле чрезвычайно серьезно. Мы изучим все… Если подозрение подтвердится, Лазиски-Орлика сразу же отдадат под арест.

Когда князь Долгоруков откланявся, канцлер позвонил в колокольчик помощнику.

– Немедленно выяснить, каким образом русские ищейки роются в наших государственных архивах, будто в собственном амбаре. Виновных отдать под суд.

Помощник вышел, и канцлер снова поднял колокольчик.

– Сегодня же вечером вызвать лейтенанта конного гвардейского полка де Лазиски ко мне на тайную квартиру.

Без права даже на имя

Уже на ступенях дома графини Авроры Кенигсмарк Войнаровский осмотрелся, ища взглядом свою карету среди длинного ряда таких же с изыском украшенных, франтоватых, раззолоченных, бросающих во все стороны солнечные зайчики экипажей, – бедных гостей у графини не бывает. Утонченная беседа в красивом обществе, замечательное вино из венецианских краев, тихо искрящееся в бокале, несколько игриво-лукавых улыбок графини Авроры, адресованных будто бы всем гостям, а на самом деле только ему одному, а главное – удачная беседа с английским посланником Матесоном, создавали то беззаботно-благодушное расположение духа, которого он давненько уже не ведывал. Слишком часто жизнь его проходила в карете между Вроцлавом и Стамбулом, Бендерами, где застрял Филипп Орлик, Веной и Стокгольмом, куда гнали его неусыпные и неотложные украинские дела.

– Остановись, если жить хочешь, – едва ступив на подножку, услышал за спиной приглушенный голос, и острый предмет уперся в бок. – Без поспешности, не вызывая подозрений, сесть в карету напротив.

Медленно оборачиваясь, Войнаровський увидел более десятка случайных людей, которые, судя по одежде, отнюдь не походили на извозчиков и прислугу гостей графини Кенигсмарк. “Шестнадцать, – насчитал. – Самому не справиться”.

– Это разбой. Мы в свободном городе. По какому праву меня арестовали и кто вы? – переспросил, садясь в карету с зашторенными окнами.

– Право, сила и воля у русского императора, – услышал в ответ. – Но если без спротивления – будешь иметь право на жизнь.

Карета долго громыхала гамбургской мостовой и тряслась, будто в лихорадке, пока не остановилась посреди тесного подворья. По своим очертаниям здание напоминало Войнаровскому русское посольство, мимо которого ему приходилось нередко проезжать. Его повели длинными бесконечными коридорами, и наконец Войнаровский оказался в небольшой сырой комнате с прокисшим до тошноты запахом плесени. Громко лязгнула металлическая задвижка, лязгнула хищно и злорадно, будто волчьи зубы перед близкой и беспомощной жертвой.

И потянулись длинные дни и ночи заключения, перелистывания страниц прожитого и пережитого, разгадывания хитросплетений грядущего. Воспитание при гетманском дворе родного дяди Ивана Мазепы и возможность наблюдать за обычаями многочисленных гостей изо всех европейских королевских дворов, штудирование наук (опять же за гетманский счет) в немецких университетах, твердая и неусыпная поддержка Мазепой природных задатков Войнаровского, помогали ему в стремительной карьере. Гетман верил племяннику и относился к нему, не имея собственных детей, как к родному сыну, и таки, вероятно, готовился когда-то именно ему передать гетманскую булаву. Войнаровскому Иван Мазепа первому среди старшин доверился, открыв намерение поддержать шведского короля против захватчика-московита.

– Будет иметь волю Украина или ныне, или никогда, – положив руку на плечо племяннику, говорил в тот вечер Иван Мазепа, говорил тихо, не столько из-за боязни чужих ушей, сколько остерегаясь показаться высокопарным. – Один Бог знает, во что нам обойдется это победоносное дело против варварства, но я иду до конца. Верю, что и ты не отступишься.

Андрей Войнаровский не отступился. Не одна бессонная ночь перед полтавским столкновением, не выдерживали кони, и он менял их одного за другим – именно Войнаровскому гетман поручил контролировать перемещение русских войск вдоль украинских границ. Английский посол в Москве Чарльз Витворт в это время пишет в Лондон обстоятельный доклад: “Здесь все считают, что главным помощником и советником гетмана является фактически его племянник Войнаровский, человек молодого возраста, весьма просвещенный и способный”.

Вихрь боя под Веприком, смертельная вьюга под Гадячем… В самой гуще, где искры сыпались с сабель, где не водой, а кровью оросилось поле, где смертельная жатва устелила телами, будто снопами, обширные поля, в самой гуще-сече был Войнаровский.

– Вы – рыцарь в европейском смысле этого слова, вы – рыцарь своей козацкой нации, – скажет публично Карл ХІІ в присутствии всей старшины – шведской и украинской. В самые трагические моменты Андрей Войнаровский выполняет роль связного между штабами шведского короля и украинского гетмана.

Фатальное невезение под Полтавой, горькая полынь катастрофы и отступление с гетманом… И скорбный миг, когда именно он, Андрей Войнаровский, провел ладонью, закрывая глаза Ивану Мазепе, когда гетман отходил в вечность.

Отнюдь не все безоблачно складывалось у Андрея Войнаровского с новым гетманом Филиппом Орликом. Значительная часть казацкой старшины таки хотела его, Андрея, призвать к гетманской булаве, и Карл ХІІ придерживался той же мысли, но сам Войнаровский наотрез отказывался. Однако ему, как племяннику Мазепы, досталась в наследство львиная доля сокровищ и имущества покойного гетмана.

Филипп Орлик несколько по-иному смотрел на унаследованное. Оставленное Иваном Мазепой добро он считал публичными фондами, и оно должно было принадлежать всему козачеству. Орлик не стал опротестовывать решение специально созданной комиссии, удерживал все эмиграционные дела большей частью за собственный счет, нередко оставляя жену с дочерями в большой нужде. Мужчина истинно гетманской высоты и безупречной чести, он не затеял с племянником покойника денежной распри, а сосредоточился на более важных делах. Лишь в письме к Карлу ХІІ от 13 ноября 1719 года искренне сознался: “Я молчал, хотя все мое существо воина восставало против этого молчания”. Такая позиция нового гетмана не расколола эмиграции, и Андрей Войнаровский вместе с другими принимает деятельное участие в написании первой украинской Конституции. И не только…

… В каменной клетке, сырой и битой плесенью, Андрей на третий день стал кашлять. Этот кашель начинался мелкими уколами. Будто иглой, он пронизывал грудь изнутри и постепенно доходил до хрипа. Легкие играли старой истрепанной гармошкой, в конце концов раздувались и вот-вот могли лопнуть от неимоверно-мучительной натуги. Несколько часов кряду Войнаровского водили на допрос, и следователь льстиво все интересовался, что он делает здесь, в Гамбурге.

– Я – полковник украинского войска. И полковник шведской армии Его Величества Карла ХІІ. Вы не имели права меня арестовывать, – на каждый вопрос монотонно отвечал Войнаровский.

А дальше снова были сырые позеленевшие стены и кашель, который разрывал грудь… На девятый день друзья подкупили доблестную неподкупную московскую охрану, и он передал письма жене.

“Моя дорогая Аня!

Должно быть, тебя уже известили о моем несчастье, а именно как арестовывал меня в Гамбурге московский резидент, в доме которого я сижу уже девятый день. По причине интервенции трех министров, а именно шведского, цесарского и французского, город не позволяет меня вывезти. Таким образом я надеюсь с Божьей помощью отвоевать еще свободу. Так что ты этим слишком не огорчайся, так как я хоть и должен был быть заключен к приезду его царского величества, но однако, смею надеяться, что он поступит со мной как справедливый господин, зная, что я никогда не впутывался в какие-либо заговоры с моим дядей. Милая моя жена, ты имеешь на руках распоряжение, которое я отдал в письме перед моим отъздом. Так что не теряй надежды, что его величество король шведский, справедливый и ласковый господин, не позволит, чтобы несправедливость сия случилась с тобою и моими детьми. Наоборот, поскольку его величество держал меня под своей высокой опекой, постольку перенесет эту опеку также и на тебя, и моих детей. Обязательство его королевского величества находится в руках Эреншильда, так что ты с детьми, пока я зажат в московском кулаке, должна приблизиться к нему и достать этот документ. Моя шкатулка с бумагами также в добрых руках и не пропадет. Проси лишь Бога, чтобы я вышел из-под ареста, а тогда снова все пойдет на лад. Прошу передать привет всем, кто ко мне благосклонен, и уверить, что я остаюсь и т. д.

С. А. Войнаровський”

(Перевод писем семьи Войнаровских здесь и далее подается по книге Альфреда Иенсена “Семья Войнаровских в Швеции. Дополнение к истории невзгод соратников Мазепы”).

В последние годы жизнь Андрея Войнаровского казалась сплошным удовольствием. Красивый и зажиточный шляхтич путешествует себе по Европе, развлекается, гуляет и волочится за женщинами на баллах при монаршьих дворах Европы, будучи везде принятым в аристократических кругах. Между тем он заводит нужные знакомства, ищет и находит союзников для освобождения Украины. Самые именитые особы королевских дворов подолгу числятся в его должниках, и зажиточный дворянин деликатно не напоминает отдавать одолженное, в частности и Карлу ХІІ. Шведский король вообще все более глубже влезает в долги Войнаровскому (это кроме взятого у украинского войска через посредство Орлика). Лишь в течение 1709-1713 годов монарх набрал у него 57 800 дукатов, 60 000 цесарских талеров, 45 000 талеров Альберта. Весь Гамбург сплетничал по поводу вероятного романа Андрея с графиней Авророй Кенигсмарк. Неизвестно, бывает ли дым без огня, однако именно в изысканном салоне графини Войнаровский ближе познакомился и стал приятелем Матесона, влиятельного английского дипломата. Британия к тому времени весьма зорко и осторожно посматривала на восток, на русское нашествие в западном направлении, на экспансию в Северную Европу и угрозу всей тогдашней европейской цивилизации. Подолгу речь шла о трагедии козацкой нации. Сожженные села и истребленный люд, плоты с распятыми украинцами, плывущие в кладбищенской тишине по тихому Сейму…

Это была своевременная информация: в британском парламенте как раз решался вопрос об отношении к России, эскадра адмирала Нориса уже вошла в Балтийское море. Петр І небезосновательно боялся, что украинцы в борьбе за волю найдут себе союзников на Западе, как и осенью 1708 года. Бесстыдно подрывая все тогдашние международные основы, Россия решилась на арест Войнаровского – в случае вооруженного конфликта большой культурный европейский центр, свободный город Гамбург, не устоял бы против русского нашествия. Ибо, воюя со шведами и их польскими союзниками, русские войска дошли до Макленбурга, что не так уж и далеко от Гамбурга.

Сидя в каменном мешке, в могильной тишине, где удавалось даже слышать, как капля воды стекает по стене, Войнаровский тасовал, будто карты, события последнего времени. Только теперь он понял, какое тщательное наблюдение было за ним установлено – начиная от горничной, которой дважды чуть не разбил лоб дверью, списывая все на женское любопытство, и заканчивая подозрительными извозчиками, которые сопровождали его, куда бы он ни ехал шумными улицами Гамбурга. Со временем лишь, во время допросов в Москве, с наглым смехом в лицо следователи расскажут и распишут ему по часам всю его гамбургскую жизнь: наняв немца Биттилера и целый штат шпионов, царские ищейки фиксировали каждый его шаг. Но и этого им показалось мало. В Гамбург прибыл целый штат офицеров под начальством особо доверенной императору персоны Александра Румянцева – он войдет в историю тем, как обманом фактически похитил царевича Алексея, чтобы потом Петр І мог собственноручно вогнать сына в гроб.

Обо всем этом Андрей Войнаровский узнает погодя. А тем временем в Гамбург царица Екатерина присылает свою гофмейстрину. Причина для глаза человеческого пристойная – найти помещение для родов беременной царицы, решившей разрешиться именно здесь. Гофмейстрина перед тем как искать хоромы, прежде всего едет к Авроре Кенигсмарк. Речь ведется отнюдь не о родах. Московская гостья убеждает графиню: пускай Войнаровский сдастся на милость царя, и тот в знак доброй воли разрешит Андрею поселиться где бы то ни было в Европе.

Озабоченность царского двора была понятна. В Европе назревал громкий скандал. О диком нарушении Россией международного права немедленно докладывали своим правительствам и монаршьим дворам дипломаты Швеции и Голландии, Франции и Британии, Испании и Дании. Почти все известнейшие газеты тогдашней Европы (французская “Gazettе de France”, испанская “Gaceta de Madrid”, английская “The Moderator Intelligencer”, голландская “Gazett de Leyde”, международное и чуть ли не саме популярное тогдашнее издание “La Clef du Cabinet”) с удивлением и негодованием писали о беспардонном азиатском растоптании прав свободного города.

Резкий протест высказал Стокгольм, требуя освобождения Войнаровского как полковника шведской гвардии, французская дипломатия призвала придерживаться христианских ценностей (еще чего захотела… ). Вена говорила о недопустимости нарушения международного права, тем паче, что цесарь был номинальным владетелем немецких земель.

Ощущая мощную поддержку всех европейских дворов, имевшую для Андрея куда больший вес, нежели императорское слово, он поступил весьма неосмотрительно. (Хотя слово давала и беременная царица, не боясь греха в такое время, и со временем сам Петр І, уверяя графиню Кенигсмарк).

5 декабря 1716 года Андрей Войнаровский соглашается на выдачу его русским властям. Русский император оказался в самом деле хозяином своего слова: как дал, так и сломал… Полковника двух армий, воина и дипломата, знаемого в Европе политэмигранта, семь лет гноили в Петропавловской крепости, а после этого еще два десятка лет “закаливали” в сибирских снегах, в Якутии. И никто не имел права даже знать настоящего имени каторжанина – еще одна азиатская “свинцовая мерзость” русского двора… Лишь случайная встреча историка и исследователя Миллера последним отголоском дойдет до цивилизованного мира, и Кондратий Рылеев напишет романтическую поэму “Войнаровский”. Напишет, а через несколько лет свободолюбивейшему автору “именем императора” хотя и другого, но российского двора палач накинет веревку на шею, и тело повиснет, вздрогнув, и закачается, как качались повешенные украинцы, плывя по Сейму мимо пологих его берегов…

Однако трагедия семьи Войнаровских (никто не знает и во веки веков не узнает, где могила Андрея) на этом не закончилась. Семья, которой задолжали не в одной европейской столице, очень быстро оказывается в материальном затруднении. Благодаря научному подвигу Альфреда Иенсена к нам дошли письма жены Войнаровского Анны.

Ее имения на Украине царское правительство конфисковало, мать и сестер подвергли заключению в Москве. Поэтому она слезно напоминает о себе и деликатно – о необходимости отдавать долги шведскому королю в праздничный первый же день 1718 года.

“Повелитель!

Ваше величество удивится, видя меня у своих стоп со слезами на глазах в день, когда, по обычаю, все тешатся и радуются.

Это вовсе не значит, чтобы я не разделяла равно с наивернейшими Вашими подданными счастья, которое они ощущают под властью Вашего Величества; однако ж трудно иметь ясное чело, когда кто-то не имеет на что выживать. После трехмесячного ожидания, очень долгого, если взять во внимание мое положение, я стою перед окончанием года, но не вижу конца моим несчастьям, и, когда бы я не имела твердой надежды, что Ваше Королевское Величество помогут исполнению того обещания, каковое вы были добры мне дать, то мне казалось бы, что новый год наступает лишь для того, чтобы продолжить мои страдания.

Однако вопли моих покинутых детей удваиваются, нетерпение моих неумолимых поручителей возрастает и собственная нужда гонит и гнетет.

Смилуйтесь надо мною, Повелитель, и не допустите, чтобы я поднялась от Ваших ног, не сменив слезы, которые выдавливает из меня тяжелая нужда, на слезы признательности.

Ваше Величество дали знаки своей доброты людям, которые в оправдание права на ласку могли ссылаться лишь на свою нужду, но я имею помимо этого и другие титулы, которые должны склонить Ваше Величество в мою пользу.

Я заканчиваю пожеланием счастья для священной особы Вашего Величества, пожеланием тем более горячим, что длинный и счастливый бег Вашей жизни является единственной надеждой для меня, покинутой чужеземки.

Остаюсь и т. д.

А. Войнаровськи”

К величайшему сожалению, надежда семьи Войнаровских на возвращение огромных долгов из шведской казны не осуществляется, как не осуществляется и пожелание Анны королю долгих и счастливых лет: Карл ХІІ вскоре умирает.

Королева Ульрика, как порядочный человек, начинает хоть и по чайной ложке, но выплачивать долги, однако, по горькой иронии судьбы, эта выплата подпадает под инфляционный обвал.

18 июня Анна Войнаровская пишет новое письмо.

“Гогспожа!

Ваше Величество были добры ассигновать мне сумму 500 плетов, только бы помочь мне привести в порядок дела в моем затруднительном положении; почтительнейше прошу не истолковывать это в худую сторону, когда скажу, что сей небольшой суммы не хватило и в десятой части для того, чтобы удовлетворить моих поручителей. Поэтому я обращаюсь к Вашему Величеству с просьбой оказать мне ласку и дать такую сумму, которой бы хватило для этого. Правда, Ваше Величество были добры и говорили выплатить мне 6.000 Muntecken, но, к сожалению, те деньги в скором времени обесценились, так что, передав их правительственным комиссарам, я понесла убыток на 4.000 талеров серебряной монетой; по этой причине я вынуждена была продать свои лучшие наряды, чтобы удержаться самой и прийти на помощь семье. Я надеюсь, что Ваше Величество выкажет сочувствие моей беде и утешит меня благосклонным решением.

Остаюсь и т. д.

Анна Войнаровски”

Приличные люди в приличной стране, хотя и бывает непомерно тяжело (Карл ХІІ оставил после себя государственных долгов приблизительно на 20 миллионов шведских крон), но стараются держать слово, стремятся выполнить хотя бы по частям свои долговые обязательства. Шведский сейм постановляет платить Анне Войнаровской ежегодно 4 000 серебряных талеров. Однако Анна на такую сумму не соглашается и пишет новое письмо, теперь уже в адрес сейма.

“Мои господа!

Ее Величество королева изволила отослать меня к Высоким Чинам, чтобы рассмотреть мою претенсию; ведь я просила сие собрание дать мне удовлетворение, но не получила никакого решения, а лишь ассигнование с 4 апреля 1720 г. на две тысячи плетов. На эти ассигнаты я получила лишь 500 плетов в день 9 мая. Я просила Господина президента Лагерберга выплатить мне остаток, но до сей поры не получила ни гроша. Поэтому позволяю себе почтительно просить Ваши Эксцеленции рассмотреть ту несправедливость, которую мне причинили. Я совершенно не могу выжить, а тех двух тысяч плетов, которые мне признали на удержание, а к тому еще оплатить векселя за свою семью на Шлеске и покрыть старые долги как моего мужа, так и мои собственные. Когда бы я, несчастная, ничего не получила, то побаиваюсь, что умру от нищеты, так как я чужеземка, которая не имеет здесь ни родственников, ни друзей. В этом положении я не знаю, как смогу существовать. Мне писали из Шлеска, что не хотят и дальше содержать моих детей, так как я не в состоянии посылать деньги для своей семьи. Я впадаю в отчаяние, видя, что мой муж в тюрьме уже четвертый год, а не имеет хоть скудной подмоги от Швеции, и прошу, Мои Господа, рассудить, справедливое ли это вознаграждение человеку, который посвятил свою судьбу и имущество для сего народа, – чтобы покинуть его в беде. Именем Бога умоляю Вас, Мои Господа, еще раз не дать мне гибнуть и далее в таком тяжелом положении, принять окончательное решение, потому что я не нахожу в себе силы быть в разлуке с семьей.

В надежде на благосклонное отношение и т. д.

Анна Войнаровски”

Можно понять отчаяние и законное требование Анны Войнаровской, как и понять непростое положение шведского руководства, которое задыхалось в долгах и не успевало платить по обязательствам. Дело постепенно приводит к конфликту, Войнаровская просит наконец выдать ей загранпаспорт и правительственный документ, что “в Швеции не хотят оплатить ей долг”. Обращение А. Войнаровской рассматривается на королевском совете, для которого слово и честь не пустые звуки. Поскольку государство не может рассчитаться сразу с этой семьей, граф Кронгиельм предлагает королевскому совету вариант отсрочки долга: “Я очень боюсь, что когда она не получит никакого удовлетворения, то сие дело еще не раз наделает хлопот. Она находится нынче в нужде, и я думаю, что когда бы с нею пришли к согласию, то Войнаровская отказалась бы от значительной части своей претенсии и удовлетворилась бы тем, чтобы получать выплату ратами на протяжении пяти, шести, а может, даже и десяти лет. На случай же, когда она выедет из страны, ничего не получив, и поставит свое желаемое через посредничество какого-нибудь царствующего дома, то, уверен, мы не отделаемся так легко от этого целого дела”.

Между Войнаровской и королевским советом еще несколько лет длились переговоры, наконец Анна получила большой замок Тиннельзе на живописном Мелярском озере, дом в Стокгольме и значительную выплату наличными деньгами. И хотя долг так и не был погашен, однако шведское королевство искренне ходатайствовало о своей чести.

Со временем Анна Войнаровська через брата полковника Федора Мировича хлопочет перед Варшавой о других семейных поместьях, только бы брат помог возвратить:

“1) Село Маковичи с окрестностями возле Владимира на Волыни, которое принадлежало матери моего мужа Войнаровского.

2) Село Мазепинцы в воеводстве Киевском, которое принадлежало гетману Ивану Мазепе, дяде моего мужа.

3) И еще одно село, которое должно быть положено в Брацлавском воеводстве и в Житомирском уезде”.

Но напрасны были ожидания Войнаровской.

Вот так обернулась жизнь для украинской аристократии: на востоке по-бандитски все отобрали и родных – в казематы и Сибири, а на западе – не сполна отдали…

… Можно бросить в наибольшую в мире мерзлоту, в снега и лед, без права даже на имя, полученное при крещении, Андрея Войнаровского, матерей и сестер можно заковать в глухих московских казематах, и не сломить всего народа и не завоевать весь мир “несытым глазом”, кровно переняв мечтания Чингиз-хана.

***

Помощник канцлера Саксонии Флеминга появился на пороге его кабинета и доложил:

– Лейтенант конного гвардейского полка де Лазиски!

Через какое-то мгновение явился и сам визитер.

– Прошу садиться, – мрачно сказал канцлер, показывая на стул. – У меня, а еще больше у вас серьезные неприятности.

Канцлер порылся в стопке бумаг на огромном столе и прикипел взглядом к одному из документов.

– Русское посольство каким-то образом разузнало ваше настоящее имя. Поэтому и в наших интересах, и в интересах вашей личной безопасности вам надлежит немедленно исчезнуть. Иначе я вынужден буду вас арестовать и передать русской стороне.

– Понимаю вас, – вытянулся лейтенант. – Я хочу искренне поблагодарить за возможность служить в вашем гвардейском полку, за возможность изучать военную науку и искусство, которым в Саксонии, убежден, сегодня нет равных в Европе.

– В свою очередь благодарю, лейтенант. Мне немного неудобно даже перед вашим отцом, я его давно и искренне уважаю, как и то дело, за которое вы взялись. Но сегодня мне нужно выполнять союзнические обязательства перед Россией.

– Простите мне по молодости лет то, что я сейчас скажу. Если бы еще так вежливо Россия выполняла свои союзнические обязательства, – лейтенант нажал на слове “свои” чуть ли не до свиста. – Союзнические обязательства России, подписанные на Переяславской раде, Москва презрела и растоптала, они обернулись для моей страны немыслимой трагедией. Ныне, “выполняя союзнические обязательства”, Россия разожгла Кавказ, и никто не знает, сколько столетий там будет полыхать пламя… Не уверен также, что союзнические договоренности Саксонии с Россией не завершатся когда-нибудь торжественным маршем русских сапог по мостовым Дрездена, а на его улицах не воздвигнут памятник союзнику или освободителю Петру І или еще кому-либо из его придворных, или просто солдат.

– Один Бог знает, кто будет завтра нашими друзьями, а кто – врагами… – недовольно тряхнул головой канцлер. – Мы руководствуемся лишь сегодняшними собственными интересами. Вот ваши исправленные документы на имя капитана шведской гвардии Кароля Бартеля. И не медлите, молодой человек, вас могут в любую минуту схватить.

Уже в дверях Григория догнали последние слова канцлера.

– А если судьба дарует возможность снова увидеть отца – передайте мой поклон и уважение.

Вор Его величества

Архиепископа Феодосия, новгородского владыку, неожиданно остановили вместе со свитой на мосту, уже перед входом во дворец князя Меншикова.

– Не позволено, – стали поперек дежурные.

– У меня неотложное дело, – попробовал объяснить архиепископ.

– Не позволено, – повторила стража.

– Чем я хуже светлейшего князя? – не вытерпел наглости простолюдинов новгородский владыка. Все это его тем более бесило, что за время стремительного карьерного взлета архиепископ не раз помогал Меншикову. И Александр Данилович старался всячески угождать высокопоставленному душеприказчику и когда-то предупредительно смотрел в глаза авторитетному владыке.

Архиепископу Феодосию эта попытка приравнять себя к светлейшему князю обошлась весьма дорого…

Князь Меншиков на этом свете не видел равных себе – ни на востоке, ни на западе, ни на холодном севере, ни на жарком юге. До Бога далеко, а потому лишь император Петр мог быть выше его, да и то не намного. Сын конюха, продавец пирожков и булочек в Москве, которому повезло стать слугой Лефорта, который отнюдь не щедро платил копеечный заработок, зато щедро раздавал пинки и пощечины, теперь Меншиков вершил судьбы миллионов, одним движением брови мог наградить имениями или отправить под топор палача.

Владыка Феодосий знал эту черту характера Александра Даниловича, но не мог даже подозревать, что одно приравнивание сана архиепископа к положению недавнего продавца пирожков может стоить ему жизни.

Вскоре три архимандрита пишут донос о том, что архиепископ Феодосий произносил слова “противные и молчания не терпящие”. 24 апреля Феодосия арестовывают и отправляют на допрос. Дальше все идет по привычной колее – недруги из церковной среды пишут нужные свидетельства (“бранил весь российский народ “безумными нехристями, хуже турков и всяких варваров”). Понятное дело, дальше новгородский владыка пишет прошение о помиловании, раскаивается в том, что на мосту назвал часового, не пропустившего его во дворец, “дураком”.

Тщетно надеялся новгородский владыка на помилование. Допросы “с пристрастием” пошли по второй кругу. И здесь архиепископ под пытками должен был вспомнить все свои “грехи” – особенно раскаивался в том, что перед тверским архиереем оговорился:

“На банкет во дворец пригласили только сенаторов, а членов Синода не пригласили, сейчас потчуют только сенаторов, а о духовенстве вспомнят, когда будет смута в народе… ”

Итак, наказание не замедлило. Уже 11 мая был подписан императорский указ о ссылке владыки в далекий карельский монастырь в устье Двины.

Допросы других духовных лиц тем временем продолжались, и появлялся новый компромат. Синод “по высочайшему повелению” лишает Феодосия архиерейского и священницкого санов. Его посадили в камеру с маленьким окошком, не допустили к нему людей, а из пищи дали лишь хлеб и воду. Он выдержал от середины октября до 5 февраля – в этот день караульный фенрих Григорьев доложил губернатору, что арестант монах Федос упокоился.

Жестокость Александра Даниловича Меншикова во время уничтожения Батурина (в ХХ столетии на Нюрнбергском процессе такие дела квалифицировались как “преступления против человечества”) объяснялась не только тщательным выполнением инструкции Петра І “Городки и деревни жечь без остатка, а людей рубит, а заводчиков на колеса и копья”. Князь Меншиков, как он думал и в чем был убежден, испытал личное оскорбление от батуринцев, даже большее, чем от архиепископа Феодосия.

… Ворота крепко затворены, на стенах – стража. Четыре десятка пушек готовы в любую минуту разрешиться смертоносными ядрами… Иван Мазепа отъехал из Батурина, руководить обороной поручили полковнику Дмитрию Чечелю. Подальше от стен остановился роскошный рыдван, вокруг которого роился отряд всадников. Один из них отделяется от компании и, поднимая выль, скачет к воротам Батурина. Во всаднике по одежде узнают русского офицера.

– Э-ге-е-й! – кричит всадник, очевидно, выполняющий роль парламентера. – Батуринцы! Ваш город имеет честь принять высокого гостя! Светлейший Святого Римского и Российского государств князь и герцог Ижорский, генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, кавалер орденов… Александр Данилович Меншиков!

Пока офицер, надрывая голос, пересчитывал польские, русские и датские ордена, батуринцы перебрасывались между собой насмешливым словом.

– Слышишь? Говорит “обжорский”. И чего?

– Наверное, жрет много…

– И не обжорский! Ижорский!

Наконец офицер, заканчивая выкрикивать ордена и титулы, эаскашлялся.

– Жду ответа!

Старшина ответил сразу:

– Его милость гетман приказал нам к его возвращению никому не отворять ворот.

Всадник завертелся кругом на нетерпеливом коне и снова закричал:

– Светлейший князь Меншиков в последний раз требует впустить в город!

В голосе старшины зазвучал металл:

– У нас, в Батурине и в Украине, требует только наш гетман!

Князь Меншиков молча наблюдал за переговорами издалека, недоумевая неспешности батуринцев, а когда примчал офицер и доложил об отказе, побагровел и пригрозил в сторону Батурина крепко сжатым кулаком.

– Они дорого заплатят за это. Если будет кому платить.

Негодование батуринцев тем временем нарастало, закипало и готово было выплеснуться нежданным.

– Ты глянь, хозяин объявился!

– Какой он герцог? Булочник он московский!

– Топай в свой Петербург! И борзей!

Кто был с Меншиковым сначала, из потешных полков и стрелецкого бунта, тот имел представление о мстительности и реальности угроз князя. Когда стрельцов связали, то казнили их во время банкета. И когда уже палачи устали, то другие брались за топор. А Меншиков особо отметился.

– Двадцать голов, – докладывал он царю, – уже не головы, а капуста.

И еще была у князя одна черта, которая не покидала его в течение жизни: жадность к деньгам и богатству.

Вот что мы сегодня находим на сайте (htpp: rosculture. ru) “МК. Афиша. Федеральное агентство по культуре и кинематографии”.

“Вор Петра Большого. Часть І”

“… он отличался неслыханной, безграничной тягой к стяжательству. Академик Павленко пишет о ней так: “Страсть к стяжательству затмевала рассудок и лишалала его всякой осторожности. С 1713 по 1725 гг., т. е. до смерти Петра, Александр Данилович непрерывно находился под следствием. Выпутываясь из однои неприглядной истории, тут же попадал в другую. Каждый раз каялся, уплачивал штрафы, давал царю клятвы “последние свои дни во всякой вам постоянной верности окончать и тут же ее нарушал”.

Этот патологический ворюга, которому присвоили звание академика, хотя он до смерти так и не научился читать и писать, сумел похитить фантастические по тем временам средства Если такие фортели “наисветлейший” мог выкидывать под носом у императора, то что уже говорить о подвигах этого государственного преступника на Украине. Особенно отметился именитый казнокрад в “Почепском деле”. За кровавые расправы с невинными людьми царь “подарил” Меншикову украинский город Почеп с окрестностями. Но жадность неграмотного “академика” не ведала границ, даже определенных царем-батюшкой, так что он грабил всех вокруг. Было громкое следствие (не от одного он просто откупился), но из всего этого вышел пшик – в казну сановный вор вернул едва ли шестую часть украденного.

Грабеж украинского народа приобрел такие размеры, что даже ширились слухи о возможном падении царского фаворита. На именины его супруги, брезгливо презрев приглашение, не пришло большинство тогдашних сановитых вельмож.

Русский историк К. В. Сивков приводит интересные данные о размере казнокрадства Меншикова, когда судьба наконец таки рассудила, что настоящее имя этого сановного и неграмотного академика – арестант.

К. В. Сивков отмечает, что поземельный доход Меншикова составлял 1 300 000 рублей в год. У ворюги конфисковали крестьянских душ 90 000, городов – 6 (Ораниебаум, Ямбург, Копорье, Раненбург, Почеп и Батурин), наличных денег – 4 000 000 рублей, в заграничных банках – 9 000 000 рублей, драгоценностей – на 1 000 000 рублей, золотой посуды – 105 пудов (свыше 1720 килограммов), а сведений о весе серебряной посуды даже не сохранилось. Уместно заметить, что весь бюджет России в 1724 году составлял по доходам 8,5 миллионов рублей (М. А. Сторчевой. “Основы экономики”).

То есть Меншиков награбил в несколько раз больше, чем весь тогдашний бюджет России. Причем пересчитали только денежную наличность, банковские вклады, взвешенное золото и т. д. А кто определит “рыночную стоимость” 90 000 крепостных душ, тех шести городов и неисчислимого количества сел?.. И когда воспевают деяния “полководцев” наподобие Меншикова, то людям на уши вешают обыкновеннейшую лапшу. Так как не благо “единой и неделимой” гнало этих профессиональных убийц и грабителей – они шли через кровь человеческую и охваченные пламенем города и села ради шкурной выгоды, лишь бы еще что-то “прирезать”, “пришить”, гнала их ненасытная жадность.

Целесообразно также указать, кому еще раздавались украинские земли после Полтавской битвы. Кроме десятков тысяч десятин самых плодородных грунтов, захваченных А. Д. Меншиковым, немало присвоила и другая московская знать. Как пишет П. Штепа, ссылаясь на “Киевскую старину” (1885, Ч. 4.), было подарена украинская земелька князю Г. Потемкину – 42 000, графу Скавронскому – 39 000, московским полковникам – по 10 000, а младшим офицерам – по 5 000 десятин. Только на территории между Бугом и Днестром за 10 лет (1776-1786) московские пришельцы присвоили 4,5 миллиона десятин земли.

Теперь нетрудно понять, почему в ожидании такого щедрого гонорара, а на современном сленге – дерибана, московская верхушка, жирно облизываясь, вешала и распинала на крестах наших людей и пускала плоты с телами по тихому течению Сейма, к Десне и дальше к Днепру – человеческий ужас должен был стать в помощники грабителям.

Отчего же Меншикову все сходило из рук? Вместо ответа читателю (пусть простит!) предлагаю довольно объемную цитату из сайта http:/Lib. rin. ru, с. 7.

“Чем объяснялась снисходительность Петра? Только ли сентиментальными воспоминаниями о юности, о походах и совместных ратных трудах? Екатерина, конечно, заступалась за Александра Даниловича, но с тех пор, как Петр поймал ее на супружеской неверности, слово императрицы значило не так уж и много… В народе, правда, ходил слушок, что Петр все прощает фавориту за то, что находится с ним в противоестественной связи. Слух этот, кстати говоря, получил косвенное документальное подтверждение – сохранилось так называемое “дело каптенармуса Преображенского полка Владимира Бояркинского”. Этот каптенармус в 1702 году проезжал как-то мимо дома Меншикова со своим родственником, который спросил его: отчего это Александр Данилович так богат и за что царь к нему так милостив. Бояркинский, усмехнувшись, ответил: “За то, что царь живет с Александром Даниловичем блядно”. Вскоре родственники поссорились и, как в России часто бывает, на каптенармуса поступил донос – от того самого родственника. Доноситель, кстати говоря, под пытками свой донос подтвердил и благополучно умер в тюрьме, а Бояркинского сослали с женой и детьми в Азов, разжаловав в солдаты. Это было очень странно, потому что по практике того времени за хулу на государя наказывали много круче – либо смертной казнью, либо отрезанием языка. А Бояркинского просто сослали… Странно…

Как бы там ни было, а к смерти Петра 28 января 1725 года светлейший дотянул. После смерти Петра на престол взошла Екатерина І, и это событие стало пиком в карьере неугомонного князя – фактически вся власть в стране попадает в его руки – те самые, которые хорошо помнила Екатерина, которую когда-то Меншиков взял как военный трофей, а позже уступил Петру…

Историк Ключевский так писал о том периоде: “Когда в лице Екатерины I на престол явился фетиш власти, они (“Птенцы гнезда Петрова” ) почувствовали себя самыми собой и трезво взглянули на свои взаимные отношения, как и на свое положение в управляемой стране: они возненавидели друг друга, как старые друзья, и принялись торговать Россией, как своей добычей. Никакого важного дела нельзя было сделать, не дав им взятки; всем им установилась точная расценка, с условием, чтобы никто из них не знал, сколько перепадало другому. Это были истые дети воспитавшего их фискально-полицейского государства с его произволом, с его презрением законности и человеческой личности, с преступлением нравственного чувства”.

Деятельность светлейшего в последовавшие за смертью полтора с небольшим года прекрасно иллюстрировала народная поговорка: “Отчего ж не воровать, если некому унять”. В 1724-1727 годах Военная Коллегия, которую возглавлял генералиссимус Александр свет Данилович, получила с крестьян 17 миллионов рублей, а на военные нужды было израсходовано лишь 10 миллионов. Куда делись остальные семь, да еще поступившие за прошлые годы недоимки – тайна, мраком покрытая…

Богатства Меншикова были огромны… В этот период он отсылает в Москву часть драгоценностей и денег – для их перевозки потребовались шесть (!!!) сундуков… Вотчины князя по площадям не уступали территориям некоторых государств, таких, например, как Германия… ”

А погорел генералиссимус Меншиков (кроме “академика”, вор-царедворец частью интригами, часть подкупом сумел получить и это звание) почти на мелочи. Уже при Петре ІІ купцы подарили совсем юному императору роскошное блюдо с золотыми монетами, однако к царю ни блюдо, ни монеты не дошли – приклеились к липким рукам “академика”. Петру ІІ, конечно, доложили, и грянул императорский указ – арестовать генералиссимуса. Вскоре вышел и другой указ, по которому Меншикова лишили всех чинов и наград, а также конфисковали его имущество.

Уже в ссылке, в Березовом, сибирской глубинке, перед смертью он скажет детям: “Здесь, в удалении, любезные дети мои, познал я, что есть закон и есть разум, которые не сопровождали меня в дни моего благоденствия”.

Запоздалое раскаяние палача…

“За тебя Господь покарает Россию… ”

Cтанислав Лещинский, экс-король Польши, стоял у окна и задумчиво смотрел в даль, на восток, где за кислыми осенними туманами, хмурыми сердитыми тучами невесть как далеко была капризная и неприязненная, но такая овеянная мечтой Варшава.

– Капитан шведской гвардии Бартель! – по-военному с нажимом доложил молодой мужчина, переступив порог. – Прибыл по Вашему приказу.

– Садитесь, капитан… Орлик, – с усмешкой обратился к офицеру Лещинский и оценивающе измерил взглядом. – Мне о вас кое-что докладывал французский посланник маркиз де Монти, имею устные рекомендации от большого Примаса Речи Посполитой, брата коронного гетмана Теодора Понятовского, знаю мнение киевского воеводы князя Иосифа Потоцкого… Не буду лукавить: ваше будущее путешествие вместе со мной связано с немалым риском. Риском для жизни.

Лещинский уперся взглядом в Орлика, взгляд этот был твердым, казалось, даже пружинил, будто испытывал гостя на прочность.

– Воин, который взял в руки оружие, должен выбирать: сабля или страх.

– Тогда почему же согласились, капитан, на это опасное путешествие? Может, в деньгах нуждаетесь?

Искорка иронии промелькнула в глазах Лещинского, вспыхнула и так же внезапно погасла: Лещинский имел подробнейшие сведения о Григории Орлике. В письме к его зятю, королю Франции Людовику XV, посол в Польше маркиз де Монти писал: “Сам Господь Бог послал нам господина Орлика. Как только его впервые увидел, я понял ценность этого человека. Григорий Орлик отважный старшина, владеет разными языками, польский и немецкий знает так хорошо, будто родился в этих странах. Ему хорошо знакомы вся южная Германия и Польша”.

– Жизнь, к счастью, не измеряется ни флоринами, ни золотыми.

– А может, капитану по сердцу пришлась какая-нибудь благородная барышня, и теперь дело совсем за небольшим – красивое поместье где-нибудь в живописном уголке Речи Посполитой, – лукаво щурился экс-король. – Можно придумать, выделить что-то из того, что враги мои делили и не доделили… – добавил после паузы уже с горечью.

– Я здесь не ради поместий, Ваше Величество.

– Тогда почему голову подставляете, капитан? Я вам не сват, не брат, не родня – человек без причины ничего не делает. В конце концов, – посуровел Лещинский, – если я не возьму в толк настоящих мотивов вашего риска, то просто буду бояться отправляться с вами в такую дорогу.

– Я ни в чем не нуждаюсь, кроме как в исторической справедливости.

– А это что за монета такая – “историческая справедливость”? – растягивая слова, перекривил гостя Лещинский. – И какой королевский двор ее чеканит?

– Смею думать, при дворе ее величества Судьбы. Историческая справедливость требует возвратить вашей венценосной особе польскую корону, которая отобрана незаконно.

– А вам то что из этого, какой-такой навар, капитан Бартель? – ирония Лещинского перерастала в плохо скрывемую злость. – Вы же даже не поляк, простите, чтобы этим проникаться.

– Я почему-то загадал: если сбудется эта справедливость, то должна осуществиться и другая – теперь уже в истории моего края.

– И в чем же тут загадка?

– Возвращение гетманства на Украине моему отцу Филиппу Орлику.

Экс-король тяжело откинулся на спинку кресла и как-то странно передернул плечами, будто хотел сбросить с них то, что раздражло его и тяготило.

– Достойная монета, мой капитан. И чеканенная при дворе уважаемом. Вот теперь я уже спокойно буду отправляться в неблизкий наш путь. Идите, о времени отъезда и обо всем другом вас уведомят.

Лещинский еще долго ходил по кабинету, будто собрался его таки перемерить шагами, и мысли его неслись снова на восток, снова к Варшаве и даже дальше, мысли почему-то заняты были человеком, который принес ему и его отчизне больше всего зла, – Петром Первым.

Станислав Лещинский вспоминал русского императора не столько из-за обиды – после катастрофы под Полтавой, потеряв королевскую корону, он вынужден был выехать из Польши во Францию, и не столько из-за желания неудовлетворенной мести – весной 1711 года польский военный отдел Потоцкого посылал на помощь войскам Филиппа Орлика, чтобы освободить Гетманщину от московской орды, но намерениям этим не судьба была осуществиться. Вспоминал Петра даже не из-за злорадства – московского императора давно черви сгрызли, а он, Станислав, жив и еще может реализовать новые планы. Скорее думал о покойном враге с каким-то несогласным удивлением: почему польские старшины, старшины Ивана Мазепы и Филиппа Орлика, которые обучались в лучших европейских университетах, прошли военную подготовку при именитейших королевских дворах, владели многими языками, в конце концов, закаленные в нелегких битвах, в которых отмечались настоящей, а не показной храбростью, так вот, почему они не оказались сильнее московских старшин? Неужели культура, образованность и рыцарство всегда беспомощны перед хамством, бескультурьем и варварской дикостью, как может быть беспомощно культурное растение перед тучами дикой саранчи?

Уроженец Львова, Станислав Лещинский хорошо знал менталитет и польского, и украинского народов, их сильные и слабые стороны, но неизменно верил в стойкость их душевного костяка, в упорство и чистоту духа. А может, дело в государственном устройстве? Как обеспечить вольность для народа и вместе с тем крепкие государственные устои? Какую-то долю этих мыслей он излагал сейчас в книге “Свободный голос, обеспечивающий свободу”, в которой писал о необходимости реформы для укрепления Речи Посполитой. Книга была уже почти завершена.

В душе Станислав Лещинский в поражении украинцев и шведов под Полтавой, ставшей и его личным поражением (нашествию противостояло немало поляков), винил в значительной мере Карла ХІІ. В России, в глубоких Петровых тылах, как раз вовремя разгорелось и грозило стать неугасаемым восстание Булавина. Оно ширилось с невероятной скоростью: как при настоящем пожаре внезапно срывается ветер и пламя с треском, с негаданным еще недавно и внезапным вихрем мчится со скоростью арабского скакуна, охватывая и безжалостно пожирая все вокруг. Лещинский думал, что шведский король мог воспользоваться моментом, не затягивать генерального сражения, ударить стремительно по напуганному бунтом и растерянному Петру. Вместе с тем Карл ХІІ проявил неоправданное великодушие, дал возможность из монаршей солидарности подавить бунт простонародья, надеясь на такое же благородство московского императора. Черта с два! Здесь не Версаль – здесь Восток, здесь особая арифметика азиатского коварства.

Станислав Лещинский о Петре І знал много – при европейских дворах смеялись, изумлялись, приходили в негодование и… вместе с тем приходили в ужас от московского царя. И что приметно: уточняя эти пересуды, он редко наталкивался на преувеличения, скорее наоборот. Лещинский был уверен, что со временем этот ужас и грязь, которая сопровождала его восточного врага, выплеснется за пороги королевских дворцов и, как бы ни прятали правду придворные русские историки, люди будут знать обо всем – от скандального “большого посольства” молодого царя, который выставил на посмешище Россию – к позорной смерти от венерической болезни.

… Прошли столетия, и в самом деле все выплеснулось: на страницы солидных монографий историков, в радиоэфир, на полосы незаангажированных журналов и газет, пошло кочевать страницами книг.

Одно из первых ведер нечистот в лицо России Петр выплеснул своим “большим посольством”. Официоз в продолжение нескольких столетий выдавал его за весьма революционную штуку – дескать, царь учил в Европе погрязших в азиатчине земляков. А вот как ныне (08.09.2002 года) повествуют об этом историк Московского госуниверситета Дмитрий Зелов и журналист Елена Ольшанская. Фрагмент из передачи “Великое посольство” на радио “Свобода”:

Дмитрий Зелов: “В Англии он нашел то, чего искал – нашел уже непосредственно точную науку, основанную на теоретических расчетах, основанную на чертежах. Но здесь чувство меры ему изменило. В Дэпфорде Петр поселился в доме члена английского научного общества Эвелина. Но Эвелин в этот момент сдавал свой дом адмиралу Бенбоу. Адмирал Бенбоу нехотя уступил достаточно хороший и приличный дом Петру и его свите. После нескольких месяцев пребывания, когда уже русские оставили этот дом, адмирал Бенбоу, увидев свои владения, пришел в ужас. Этот факт достаточно мало известен. Если крупные историки, такие как, скажем, Богословский или Ключевский, не могли обходить его вниманием, они старались писать об этом факте по минимуму, либо рассказать о том, что, возможно, просто Бенбоу хотел поживиться за счет казны и приукрасить то, что осталось. А что же реально было? Реально английские газоны, которыми так славится Англия, трава была стерта до земли. Более того, были поломаны все садовые деревья, была поломана ограда, полностью были испорчены стекла в доме. По воспоминаниям английских современников, Петр со своими друзьями устраивал катание по газонам на садовой тачке на скорость”.

Елена Ольшанская: “После отъезда Петра хозяин дома в Дэпфорте подал жалобу властям, перечислив все поломки и потери в доме. Кроме уничтоженного сада и разбитых окон, речь шла о сожженных в каминах дорогих стульях, загаженных, прожженных драгоценных коврах, изодранных обоях, испорченном и порванном постельном и столовом белье, простреленных и проколотых картинах, разбитых каминах… Король Вильгельм безропотно заплатил хозяину 300 фунтов. Он и сам однажды посетил Петра в этом доме, где на него напала обезьяна – любимица Петра. Царь спал в одной комнате с 4-5 людьми, при нем был шут. Когда вошел король Вильгельм, астматик, несмотря на холод, он попросил открыть окно: воздух в дом был ужасен”.

А вот как вел себя император не в далекой и чужой Англии, а ближе, в “братской” Беларуси, с “единокровными славянами”. Следует обратиться к обширной цитате, так как она убедительно свидетельствует о духовных наследниках Петра І, их деяниях спустя столетие, их отношении к “меньшему брату”, независимо белорус то или украинец. Читаем Игоря Литвина “Затерянный мир, или Малоизвестные страницы белорусской истории”:

“Время нахождения российской армии в Полоцке трудно назвать иначе, чем оккупацией. Летом в Полоцк прибыл царь. 29 июня 1705 года он отмечал там свои именины. На следующий день, из этого “домика Петра Первого”, по обыкновению нажравшись водки до скотского состояния, “их величество” вместе с Меньшиковым направились в Софийский собор, принадлежавший униатам.

Вместе с несколькими офицерами Петр и Меньшиков ввалились в храм. В это время прихожан там не было, молились лишь шестеро униатских священников и монахов. Даже в русских храмах дикарь не снимал головной убор, а в униатских и подавно. Петр прервал службу и потребовал провести для него и собутыльников экскурсию. Викарий Константин Зайковский вынужден был подчиниться. Возле иконы униатского святого Иосафата Кунцевича, к которому царь питал особую ненависть, Петр сбил с ног Зайковского, начал бить его тростью, а потом рубить саблей. Меньшиков одним ударом палаша убил проповедника Феофана Кальбечинского, принимавшего причастие. “Беря пример с разъяренного хозяина, офицеры зарубили регента соборного хора Якуба Кнышевича, отцов Язэпа Анкудовича и Мелета Кондратовича. Святые смотрели с икон, как по храму плывет кровавый ручей. Старого архимандрита Якуба Кизиковского царевы слуги забрали в свой лагерь и всю ночь пытали, требуя выдать, где спрятана соборная казна. Утром его повесили. В петле скончался и викарий Зайковский. Спастись от коронованного палача удалось лишь Язэпу Анкудовичу – его посчитали убитым” .

В разграбленном Софийском соборе был устроен пороховой склад, взорванный русскими накануне отхода из Полоцка 1 мая 1710 года. Российские историки утверждают, что это произошло случайно. Тонны пороха оказались в святыне случайно?

Можно было бы относиться к взрыву Софийского собора как к досадному инциденту минувших времен, если бы ушло в прошлое отношение русских к белорусам и их истории. Откроем “Новый иллюстрированный энциклопедический словарь” 1999 года и найдем информацию о Софийских соборах. Есть статья в Софии Киевской, Новгородской, Стамбульской. Только о Софии Полоцкой почему-то статьи нет. Дело здесь не в забывчивости. Софийский собор – это не просто культовое сооружение, а символ равенства со Вторым Римом – Константинополем. Разумеется, Третьему Риму – Москве это не по вкусу. Тем не менее, София жива. Вот он, красавец собор – плывет над Двиной, радуя глаза и души белорусов.

Следует отметить, что не только польские короли и русские цари предпринимали попытки превратить Полоцк в захолустье из города – символа единства и надежды белорусов. Когда-то огромный Николаевский собор, под которым, предположительно, находятся замурованные в XIX веке выходы из древних подземных ходов, украшал центр Полоцка. Теперь на его месте находится магазин “Детский мир”. Советские экскурсоводы вздыхали, что война не пощадила собор. Интересно, с кем воевал Советский Союз в 1962 году? Со своей совестью? Взрывы тогда звучали по всей стране.

В результате полуторадесятилетней гонки по освоению космоса, СССР вырвался вперед. Советское руководство отнюдь не благодарило бога за удачный полет Юрия Гагарина, а наоборот, решило уничтожить “пережитки прошлого” – храмы. Всевышнему потребовалось всего полгода, чтобы сделать ответный ход и поставить Советский Союз на грань ядерного уничтожения. Ракетно-ядерные потенциалы СССР и США во время Карибского кризиса 1962 года соотносились как 1 к 16.

“Труд” Петра Первого по “развитию” России тоже не прошел для нее бесследно. По разным оценкам, за годы его правления население России сократилось на 15-50 %. Это при значительном увеличении площади государства! Напомню, что во время Великой Отечественной войны СССР потерял “всего” 10 % населения.

Одной из ярких иллюстраций полководческого “гения” Петра является битва со шведами под Нарвой. В этом сражении десять тысяч шведов наголову разгромили сорок тысяч петровских солдат. Из-за большого количества бегущих людей, рухнули два моста, унося с собой около 10 тысяч русских. Количество плененных было настолько велико, что Карл XII, опасаясь за безопасность своих солдат, отпраздновавших обильной выпивкой победу, приказал саперам восстановить один из мостов, чтобы дать части русских возможность бежать из шведского плена.

А где же в это время был Петр? Накануне битвы, поняв, что его ожидает поражение, он уехал в свои владения собирать новую армию. У него даже не появилось мысли уклониться от заведомо проигранного сражения, или хотя бы сменить невыгодную позицию. А зачем? В России людей предостаточно. Солдаты старой армии были для него уже покойниками. Оставленный ими командовать иностранный офицер-наемник даже не мог говорить по-русски. Утром солдат разбудили, построили в шеренги и погнали на бойню.

Свой низкий профессиональный уровень российская армия компенсировала тактикой “выжженной земли”, проводимой на белорусских и украинских землях.

Меньшиков, отступая перед шведами, по приказу Петра Первого уничтожал на своем пути все запасы продовольствия. То, что, кроме десятка тысяч шведов, на голодную смерть были обречены сотни тысяч белорусов и украинцев, Петра не волновало. В результате, украинские казаки принимали не только шведские желто-голубые цвета, но и всерьез думали о крещении в лютеранство”.

Украинских авторов часто обвиняют во всех смертных грехах, как только они попробуют непредвзятым взглядом посмотреть на сотворенных идолов лжероссийской, извините, лжеистории. Нечего прибавить к отношению Петра І к украинцам, без комментариев оставляем взгляд сквозь столетия белоруса Игоря Литвина. А каков же Петр І среди ближайших ему людей? Неизвестно, сумел ли бы даже Фрейд разобраться в психологии и садистских комплексах “наследственного” царя-батюшки, а на самом деле незаконнорожденного, на самом деле сына немца, придворного аптекаря (настоящее происхождение почему-то стыдливо замалчивается).

Поэтому снова обратимся к цитате об отношении Петра І к Марии Гамильтон, своей любовнице (вынесем за скобки какую-либо моральность этого), отношение к двадцатипятилетней красавице, с которой император делил кровать, которую лелеял и ласкал, которой говорил нежные слова.

Вот как описывает это Василий Володимиров, “Русская леди Гамильтон”: “14 марта 1719 года в Санкт-Петербурге, при стечении народа, русская леди Гамильтон взошла на эшафот, где уже стояла плаха и ждал палач с топором, – Марии Даниловне, которой тогда было около четверти века, должны были по приговору отрубить голову! На казни бывшей фрейлины присутствовал сам Петр I. Он участливо простился с осужденной, поцеловал ее и просил молиться за всех грешных, остающихся на земле. Поднимаясь по ступенькам эшафота, Мария неожиданно пошатнулась, теряя от страха сознание, и царь заботливо поддержал ее, помогая сделать последний шаг к плахе. Палач грубо схватил красавицу за волосы, заставил ее опуститься на колени, положить голову на плаху и взмахнул топором. Раздался глухой удар, толпа сдавленно ахнула, и отрубленная голова русской леди Гамильтон скатилась в грязь. Широкими шагами царь подошел к ней, наклонился, ухватил за перепачканные кровью волосы, поднял и крепко поцеловал в мертвые губы! Потом он показал голову всем собравшимся, застывшим от ужаса, и прочел толковую лекцию по анатомии, в которой был большим любителем и знатоком. По свидетельствам очевидцев, после этого Его Величество небрежно бросил голову в грязь, размашисто перекрестился и ушел, глухо бросив через плечо: – В кунсткамеру! Еще два века спустя в кунсткамере Академии наук, как образец для медицинских исследований, хранилась отрубленная голова фрейлины Марии Гамильтон. Где покоилось ее тело, неизвестно… ”

Яблоко от яблони далеко не падает – как ведут себя поводыри нации, так им подражают и копируют, иногда даже обезьянничают поводыри рангом поменьше, “господа и полугоспода”, та прослойка общества, которую со временем окрестят несколько патетически-велеречиво “элитой нации”. Рыба гниет с головы, но рыбой управляет та самая голова. В какой атмосфере живет и дышит элита, какие нравственные основы, какой моральный дух исповедует, в такой атмосфере жить и дышать всему народу. Эту духовную ауру без тени лукавства, независимо от чьей-либо мысли фотографически честно передал русский писатель Дмитрий Мережковский в романе “Христос и Антихрист”. Так технологически создавалась атмосфера элиты, таковы истоки разрушения всего народа…

“Садились, как попало, без соблюдения чинов, простые корабельщики рядом с первыми сановниками. На одном конце стола восседал шутовской князь-папа, окруженный кардиналами. Он возгласил торжественно:

– Мир и благословение всей честной кумпании! Во имя Отца Бахуса, и Сына Ивашки Хмельницкого, и Духа Виновного причащайтесь! Пьянство Бахусово да будет с вами!

– Аминь! – ответил царь, исполнявший при папе должность протодьякона. Все по очереди подходили к его святейшеству, кланялись ему в ноги, целовали руку, принимали и выпивали большую ложку перцовки: это чистый спирт, настоянный на красном индийском перце. Кажется, чтобы вынудить у злодеев признание, достаточно пригрозить им этой ужасной перцовкой. А здесь ее должны пить все, даже дамы.

Пили за здравие всех членов царской семьи, кроме царевича с супругою, хотя они тут же присутствовали. Каждый тост сопровождался пушечным залпом. Палили так, что стекла на одном окне разбились.

Пьянели тем скорее, что в вино тайком подливали водку. В низких каютах, набитых народом, стало душно. Скидывали камзолы, срывали друг с друга парики насильно. Одни обнимались и целовались, другие ссорились, в особенности первые министры и сенаторы, которые уличали друг друга во взятках, плутовствах и мошенничествах.

– Ты имеешь метреску, которая тебя вдвое коштует* против жалованья! – кричал один. Коштует – стоит (от нем. kosten – стоить).

– А рыжечки меленькие в сулеечке забыл? – возражал другой.

Рыжечки были червонцы, преподнесенные ловким просителем в бочонке, под видом соленых грибов.

– А с пенькового постава в Адмиралтейство сколько хапнул?

– Эх, братцы, что друг друга корить? Всякая живая душа калачика хочет. Грешный честен, грешный плут, яко все грехом живут!

– Взятки не что иное, как акциденция (вот лат. accidentia – случай).

– Ничего не брать с просителей есть дело сверхъестественное. Однако по закону…

– Что закон? Дышло. Куда хочешь, туда и воротишь.

Царь слушал внимательно. Таков у него обычай: когда уже все пьяно, ставится двойная стража у двери с приказом не выпускать никого; в то же время царь, который сам, сколько бы ни пил, никогда не пьянел, нарочно ссорит и дразнит своих приближенных; из пьяных перебранок часто узнает то, чего никогда иначе не узнал бы. По пословице: когда воры бранятся, крестьянин получает краденый товар. Пир становится розыском.

Светлейший князь Меншиков поругался с вице-канцлером Шафировым. Князь назвал его жидом.

– Я жид, а ты пирожник – “пироги подовые”! – возразил Шафиров. – Отец твой лаптем щи хлебал. Из-под бочки тебя тащили. Недорогой ты князь – взят из грязи да посажен в князи!..

– Ах ты, жид пархатый! Я тебя на ноготок да щелкну, только мокренько будет…

Долго ругались. Русские вообще большие мастера на ругань. Кажется, такого сквернословия, как здесь, нигде не услышишь. Им заражен воздух. В одном из ругательств, и самом позорном, которое, однако, употребляют все от мала до велика, слово мать соединяется с гнуснейшими словами. Оно так и называется матерным словом. И этот народ считает себя христианнейшим!

Истощив ругательства, вельможи стали плевать друг другу в лицо. Все стояли кругом, смотрели и смеялись. Здесь подобные схватки – обычное дело и кончаются без всяких последствий.

Князь Яков Долгоруков подрался с князем-кесарем Ромодановским. Эти два почтенные, убеленные сединами, старца, ругаясь тоже по-матерному, вцепились друг другу в волосы, начали душить и бить друг друга кулаками. Когда стали разнимать их, они выхватили шпаги.

– Ei, dat ist nitt parmittet! – крикнул по-голландски царь, подходя и становясь между ними. Протодьякон Петр Михайлов имеет от папы указ: “во время шумства унимать словесно и ручно”.

– Сатисфакции требую! – вопил князь Яков. – Учинен мне великий афронт…

– Камрат, – возразил царь, – на князя-кесаря где сыскать управы, кроме Бога? Я ведь и сам человек подневольный, у его величества в команде состою. Да и какой афронт? Ныне вся кумпания от Бахуса не оскорблена. Аuffen – rauffen, напьемся – подеремся, проспимся – помиримся.

Врагов заставили выпить штраф перцовкою, и скоро они вместе свалились под стол.

Шуты галдели, гоготали, блевали, плевали в лицо не только друг другу, но и порядочным людям. Особый хор, так называемая весна, изображал пение птиц в лесу, от соловья до малиновки, разными свистами, такими громкими, что звук отражался от стены оглушающим эхом. Раздавалась дикая плясовая песня с почти бессмысленными словами, напоминавшими вопли на шабаше ведьм.

Ой, жги, ой, жги,

Шинь-пень, шиваргань

Бей трепака,

Не жалей каблука!

В нашем дамском отделении пьяная старая баба-шутиха, князь-игуменья Ржевская, настоящая ведьма, тоже пустилась в пляс, задрав подол и напевая хриплым с перепоя голосом: “Заиграй, моя дубинка, Заваляй, моя волынка! Свекор с печки свалился, За бревно завалился. Кабы знала, возвестила, Я повыше б подмостила, Я повыше б подмостила, Свекру голову сломила”.

Глядя на нее, царица, со сбившейся набок прическою, вся потная, красная, пьяная, прихлопывала, притоптывала: “Ой, жги! Ой, жги!” и хохотала, как безумная. В начале попойки приставала она к ее высочеству, убеждая пить довольно странными пословицами, которых на этот счет у русских множество: “Чарка на чарку – не палка на палку. Без поливки и капуста сохнет. И курица пьет”. Но, видя, что кронпринцессе почти дурно, сжалилась, оставила ее в покое и даже потихоньку сама подливала ей, а кстати и нам, фрейлинам, воды в вино, что на подобных пирах считается великим преступлением.

В конце ночи – мы просидели за столом от шести часов вечера до четырех утра – несколько раз подходила царица к двери, вызывая царя и спрашивая:

– Не пора ли домой, батюшка?

– Ничего, Катенька! Завтра день гулящий, – отвечал царь.

Приподымая занавеску и заглядывая в мужское отделение, я видела каждый раз что-нибудь новое.

Кто-то, шагая прямо через стол, попал сапогом в блюдо с рыбным студнем. Этот самый студень царь только что совал насильно в рот государственному канцлеру Головкину, который терпеть не мог рыбы; денщики держали его за руки и за ноги; он бился, задыхался и весь побагровел. Бросив Головкина, царь принялся за ганноверского резидента Вебера; ласкал его, целовал, одною рукою обнимал ему голову, другою – держал стакан у рта, умоляя выпить. Потом, сняв с него парик, целовал то в затылок, то в маковку; подымал ему губы и целовал в десны. Говорят, причиной всех этих нежностей было желание царя выпытать у резидента какую-то дипломатическую тайну. Мусин-Пушкин, которого щекотали под шеей – он очень боится щекотки, а царь приучает его к ней – визжал, как поросенок под ножом. Великий адмирал Апраксин плакал навзрыд. Тайный советник Толстой ползал на четвереньках; он, впрочем, как оказалось впоследствии, не был слишком пьян и притворялся, чтобы больше не пить. Вице-адмиралу Крюйсу раскроили голову бутылкою. Князь Меншиков упал замертво со страшно посиневшим лицом: его растирали и приводили в чувство, чтобы он не умер: на таких попойках часто умирают. Царского духовника, архимандрита Федоса, рвало. “Ох смерть моя! Матерь Пресвятая Богородица!” – жалобно стонал он. Князь-папа храпел, навалившись всем телом на стол, лицом в луже вина.

Свист, рев, звон разбитой посуды, матерная брань, оплеухи, на которые уже никто не обращал внимания, стояли в воздухе. Смрад, как в самом грязном кабаке. Кажется, если бы прямо со свежего воздуха привели кого-нибудь сюда, его сразу стошнило бы. У меня в глазах темнело; иногда я почти теряла сознание. Человеческие лица казались какими-то звериными мордами, и страшнее всех было лицо царя – широкое, округлое, с немного косым разрезом больших, выпуклых, точно выпученных глаз, с торчащими кверху острыми усиками – лицо огромной хищной кошки или тигра. Оно было спокойно и насмешливо. Взор ясен и проницателен. Он один был трезв и с любопытством заглядывал в самые гнусные тайны, обнаженные внутренности человеческих душ, которые выворачивались перед ним наизнанку в этом застенке, где орудием пытки было вино. Князя-папу разбудили и подняли со стола. Под столом князь-кесарь тоже успел выспаться. Их заставили вдвоем друг против друга плясать, поддерживая под руки, так как оба едва стояли на ногах. Папа в шутовской тиаре, венчанный голым Вакхом, имел в руке крест из Чубуков. Кесарь – в шутовской короне, со скипетром в руке. Царевич лежал на полу, совершенно пьяный, как мертвый, между этими двумя шутами, двумя призраками древнего величия – русским царем и русским патриархом. Что было потом, не помню, да и вспоминать не хочу – слишком гадко.

На соседних кораблях пробили зорю. И у нас послышался звук барабана: сам царь – он отличный барабанщик – бил отбой. Это значило: “С Ивашкой Хмельницким (русским Вакхом) была великая баталия, и он всех победил. Гренадеры выносили на руках пьяных вельмож, как тела убитых с поля сражения”.

Что-либо прибавить к тому, как повел себя Петр І с любимой женщиной, нет надобности. Так и с убийством собственного сына. Правда, историки высказывают разные мысли: одни говорят, что Алексея после пытки бояре подушками додушили, другие твердят, что сын умер от невыносимых мучений во время допросов по указанию и в присутствии отца. Но практически ни один уважающий себя историк не возражает: Петр І – сыноубийца.

Перед смертью сын проклял отца и весь род Романовых (на самом деле настоящее имя родоначальника царской династии не Романов, а Кошкин; его “переназвали”, так как не звучит – у российской политэлиты все краденное, от названия “Русь” до имени династии, которая сидела на престоле). Истекая кровью, сын Алексей бросил в лицо отцу: “Кровь сына, кровь русских царей ты, первый, на плаху прольешь – и падет сия кровь от главы на главу до последних царей, и погибнет весь род наш в крови. За тебя накажет Бог Россию!”

Проклятие сына осуществилось – наказание Божье упало на семью Романовых, упало на всю Россию в далеком 1917-ом. За время после октябрьского переворота, как подсчитала газета “Аргументы и факты” еще в период перестройки, в стране уничтожено около 113 миллионов человек.

Другие говорят, что гнев небес обрушился на Россию из-за того, что Петр І надругался над церковью. Именно он отменил патриаршество, сделал церковь наложницей государства, священникам велел под угрозой Тайного приказа нарушать тайну исповеди, колокола переплавлял на пушки. Вместо “Веруешь ли?” при Петре спрашивали “Пьешь ли?” Во всем мире человек, крестясь, прибавляет: “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… ” А вот как модифицировал крестное знамение царь-реформатор…

“Кардиналы возвели папу на амвон и облачили его в ризы – шутовское подобие саккоса, омофора, епитрахили, набедренника с вышитыми изображениями игральных костей, карт, бутылок, табачных трубок, голой Венус и голого Еремки – Эроса. На шею надели ему, вместо панагии, глиняные фляги с колокольчиками. Вручили книгу-погребец со стаканами различных водок и крест из чубуков. Помазали крепким вином голову и около очей “образом круга”:

– Так да будет кружится ум твой, и такие круги разными видами да предстанут глазам твоим от сего дня во все дни живота твоего!

Помазали также обе руки и четыре пальца, которыми чарка приемлется:

– Так да будут дрожать руки твои во все дни жизни твоей!

В заключение архижрец возложил ему на главу жестяную митру:

– Венец мглы Бахусовой да будет на главе твоей! Венчаю аз пьяный сего нетрезвого – Во имя всех пьяниц, Во имя всех стеклянниц, Во имя всех дураков, Во имя всех шутов, Во имя всех вин, Во имя всех пив, Во имя всех бочек, Во имя всех ведер, Во имя всех табаков, Во имя всех кабаков – Яко жилища отца нашего Бахуса. Аминь!

Возгласили:

– Аксиос! Достоин!

Потом усадили папу на трон из бочек. Над самои головой его висел маленький серебряный Вакх верхом на бочке. Наклонив ее, папа мог цедить водку в стакан или даже прямо у рот.

Не только члены собора, но и все прочие гости подходили к его святейшеству по очереди, кланялись ему в ноги, принимали, вместо благословения, удар по голове свиным пузырем, обмоченным в водке, и причащались из огромной деревянной ложки перцовкою.

Жрецы пели хором:

– О, честнейший отче Бахус, от сожженной Семелы рожденный, в Юпитеровом недре взрощенный, изжатель виноградного веселия! Просим тя со всем сим пьянейшим собором: умножи и настави стопы князя – папы вселенского, во еже тещи вслед тебя. И ты, всеславнейшая Венус… Следовали непристойные слова.

Наконец, сели за стол”.

Во времена “кровавого Торквемады”, то есть Иосифа Виссарионовича, по понятным причинам с портрета Петра І заботливо сдували историческую пылищу, кровавые пятна второпях покрывали позолотой и залакировывали. Однако идут годы, искусственная позолота облущивается и осыпается. Каким же предстает палач Украины перед нашим современником? А таким, каким его показал нам Дмитрий Мережковский, который не захотел жить в одной стране с продолжателями дела “птенцов гнезда Петрова” и после 1917- го подался в эмиграцию.

“Безмолвный народ целыми днями толпился на Красной площади, не смея подходить близко к месту казней, глядя издали. Протеснившись сквозь толпу, Тихон увидел возле Лобного места, в лужах крови, длинные, толстые бревна, служившие плахами. Осужденные, теснясь друг к другу, иногда по тридцати человек сразу, клали на них головы в ряд. В то время как царь пировал в хоромах, выходивших окнами на площадь, ближние бояре, шуты и любимцы рубили головы. Недовольный их работою – руки неумелых палачей дрожали – царь велел привести к столу, за которым пировал, двадцать осужденных и здесь же казнил их собственноручно под заздравные клики, под звуки музыки: выпивал стакан и отрубал голову; стакан за стаканом, удар за ударом; вино и кровь лились вместе, вино смешивалось с кровью”.

Встреча спустя годы

По пыльной улице на окраине Бахчисарая, распугивая кур, которые с кудахтаньем и хлопаньем крыльев разлетались врассыпную, мчался всадник. Возле ничем не примечательного дома он порывисто остановил коня и, привязав его к воротам, зашел в дом.

Хозяин, загорелое лицо которого чертами своими казалось не столько татарским, сколько скорее цыганским, изумленно встал из-за стола и принялся подчеркнуто учтиво и церемонно кланяться.

– О Аллах, ты послал мне такого редкого гостя, что в моем скромном жилище едва ли найдется достойное ему угощение.

– Не плачься, барон, – показывал белые зубы гость. – Тоже мне бедный нашелся… С тех пор как ты принял мусульманство и нажил эту ватагу ночных разбойников, твои доходы, плещут злые языки, превысили в пересчете на золото даже доходы самого хана. Хан правит днем, а ты – ночью. Разве ночь намного меньше, чем день? Только чуточку, да и то не всегда.

Почтительно извиваясь вокруг гостя, хозяин подал знак, и в помещении засуетились слуги, второпях начали подносить яства и питье.

– Добрый весть, плохой весть на устах имеет гость? – черные непроницаемые глаза будто кольнули настороженно. – Извини, господин, я еще плохо говорил по-рюськи.

– Весть такая, что самого лучшего скакуна мне подаришь, – отхлебнул чаю гость и подмигнул таинственно. – А может, эта весть и пары хороших коней стоит.

Хозяин еще больше насторожился и долго молчал.

– А не подставит меня господин снова, как в прошлый раз? Говорил, будет ехать степь только три козаки из Запорожья…

– Это была случайность, – дернулся раз и еще раз гость, будто на слишком горячее уселся. – Я не знал, что позади другая сотня шла… И до сих пор не установил, или отстали от войска, или, может, догоняли…

– Из-за твой добрый весть я чуть душу Аллаху тогда не отдал, – помрачневшее лицо хозяина будто усохло и покрылось мелкими морщинками. – Хан после этого объявил: как узнает, кто напал на послов из Украины, то посечет на куски.

– Случайность. И больше не буду говорить об этом.

– Двое моих людей… головы, – очертил жестами что-то круглое хозяин, – покатились капуста по степь. А я чудом спасся в горах.

– Слушай, мне все равно, во что ты в очередной раз выкрестился, и барон ли еще, или уже нет. Но шайка у тебя солидная. И меня Вишняков послал аж из Стамбула. Он, знаешь ли, хорошо платит.

– Господин мой, я честный разбойник, ночной степной разбойник. Я хоть не татарин, но уважай хана: Аллах правит на небе, а хан на земле. Узнает – моя голова… капуста, – провел рукой по шее, как могут рубить капусту.

– Мое дело – передать слова Вишнякова. А бояться тебе или нет – сам решай, – и гость положил на стол увесистый мешок, звякнувший металлом, звякнувший соблазнительно и убедительно. – Завтра будет идти персидский купец, путь его – в Олешки и дальше в большие города. Товар дорогой, охраны не более чем трое-пятеро человек.

Через минуту конь гостя, который уже было застоялся, снова поднимал пыль на окраине Бахчисарая.

… Тем временем французский путешественник и его слуга, не послушавшись совета двигаться лишь на рассвете и по вечерам, а в дневную жару отдыхать, преодолевали верста за верстой раскинувшуюся крымскую степь в направлении устья Днепра, в Олешки. Сразу за Бахчисараем Григорий Орлик снял пышную и неудобную одежду персидского купца и сразу стал обычным французским путешественником. “Немало имен и занятий суждено было тебе, Григорий, сменить за последние годы, с тех пор как Украина осталась за спиною, – плыли мысли в голове, как вон то марево впереди, колебались и мерцали под размеренный шаг выносливого, хоть и усталого коня. – Лейтенант прусского полка де Лазиски, адъютант коронного гетмана Польши, он же капитан шведской гвардии Кароль Бартель, капитан швейцарской гвардии Хаг, французский врач Ля Мот, только что персидский купец, а нынче уже французский путешественник… А кем еще придется быть?”

Уже через два месяца и одну неделю после аудиенции у французского канцлера кардинала Флере получает важные документы короля Людовика ХV и отбывает, как швейцарский гвардеец, в распоряжение французского посла в Стамбуле. Совсем незнакомый шумный город с многочисленными минаретами, которые стремительно возносились в небо, с крикливыми рынками, где все, что захотите, со всего мира, и, конечно, со многими посольствами и представительствами. Порта – государство сверхмощное, его мнение весьма много весит и на востоке, и на западе.

Владея большинством европейских языков, швейцарский гвардеец капитан Хаг быстро становится своим во многих посольствах, заводит знакомства и обедает с посольскими людьми. Непринужденный и остроумный капитан, будто шутя, собирает важную информацию и записывает ее в невидимый блокнот памяти. Беспристрастный швейцарец не забывает к месту подбросить словцо о судьбе козацкой нации, свободолюбивой и мужественной, о которой много слышал, но, к сожалению, не пришлось ему еще на Украине побывать.

Лишь однажды швейцарец чуть не попал в переплет на приеме у Иерусалимского Патриарха. Владыка, утомленный политическими и религиозными вопросами, которые именно здесь, как нигде, сталкивались острыми углами, неожиданно, только бы отойти от вселенской суеты, попросил у молодого гостя:

– Расскажите лучше о своей Швейцарии. Такая загадочная она для меня и такая далекая…

У Григория похолодела спина: в Швейцарии он до сих пор не был, а на выдумке-экспромте можно как раз поскользнуться и вызвать подозрения, от которых не так-то легко избавиться. К счастью, Патриарх неожиданно изменил решение.

– А лучше – расскажете завтра, поскольку у меня еще две аудиенции. Поговорим себе без поспешности.

Всю ночь просидел Григорий за книгами путешественников о Швейцарии, вчитывался в описания природы и обычаев, а на утро уже охотно повествовал о красотах живописного края.

– Удивительная страна Швейцария. Ощущаю, как вы любите ее, – почему-то с печалью вздохнул Патриарх. – Жаль, что Господь едва ли даст мне там побывать.

… По дороге в Олешки с Григорием произошло еще одно неожиданное приключение – натолкнулся на цыганский табор. Не успели путники сравняться с телегами, которые четко обрисовывались на фоне однообразной степи, как на проселок выскочили три цыгана и остановили всадников.

– Ну? – сердито свел брови Карп и перешел на ломанный говор, присущий иностранцам. – Мой барин спеши, прочь с дороги.

Тут появилась молодая красивая цыганка, затараторила, одаривая деланной улыбкой, обычное:

– Дай погадаю, миленький мой, мой хороший, правду всю заведомо скажу.

– Заведомо барин и так знай, что дорога далекая, – попробовал отшутиться Карп. – С дороги прочь, вон, пошел…

А тем временем набегали из табора еще цыгане, и трудно было выбраться путникам.

– Ну, хорошо, – наконец полез в карман Карп. – Гадай не гадай, мой барин и так заплачу.

– Русский барин мне больше, чем вы, заплатит, – в открытую пошел цыган-верзила, крепко держа коней.

Взмахом руки, будто пшеницу сеял, Карп сыпанул горсть монет, вторая горсть сверкала еще ярче – и вся ватага цыган уже ползала в пыли, подбирая деньги.

– Айда! – внезапно и изо всех сил ударил Карп по лицу упитанного цыгана, и кони путников рванули вскачь.

Крик и переполох позади, в цыганском таборе, вмиг сменился цокотом копыт: трое цыган галопом мчались за беглецами.

Развевались гривы на ветру, пластом стлались кони над землей. Двое уже начали отставать, однако третий почти поравнялся с беглецами.

Карп снова полез в карман, как недавно за деньгами, и швырнул что-то в сторону преследователя. Конь его тут же заржал, сбился с ритма, немного сбавил бег и наконец сорвался на дыбы, чуть было не сбросив своего хозяина. Кони же Григория и Карпа тем временем неслись степными просторами, неизмеренными и необозримыми, и недавнее приключение осталось уже позади, за серой пылью.

– Ты что это отчебучил? – спросил Григорий у собрата.

– Слишком крепкий козацкий табак я купил в Бахчисарае, забил дыхалку даже цыганскому коньку, – лишь улыбнулся Карп.

И опять стелилась степью пыль, мчались без отдыха путники, так как еще до вечера хотели попасть в Олешки.

В последнее время у Григория одно путешествие сменялось другим. Из Марселя парусником в Смирну, караваном через пустыню к Мантаню, на носилках (их несут великаны-негры) торжественно ко дворцу крымского хана – тот уважал Григория и принимал его как самую уважаемую персону. Сюда он попал после Стамбула, где немного не сложилось с делами: в турецкой столице сменился визирь; нужно было время, чтобы выяснить политику нового правителя, можно ли с ним вести речь о создании санитарной границы против опасной для всех в Европе России. Зато у крымского хана Орлик нашел полнейшее понимание.

– Знаю: Россия рано или поздно не даст жить моему народу, – открыто сознался хан. – Поэтому, если уладится дело с другими европейскими монаршьими дворами, мы готовы ударить одновременно с юга. А если это придется делать спешно, то воины мои пойдут сразу же, даже без предварительного согласования со Стамбулом.

Григорию удалось через много лет в конце концов встретиться с отцом в Салониках, где Филипп Орлик фактически был под надзором султанской стражи.

Отец постарел, ссутулился под бременем обстоятельств и той исполинской ноши, которую сам добровольно взял на собственные плечи. Сын вглядывался в знакомые до боли черты, в густо усеянное морщинками лицо, будто лишенная влаги земля растрескалась на сонцепеке, и какое-то двойное чувство овладевало им: горечь оттого, что не все удается человеку в ее неподъемных трудах, и вместе с тем гордость за отца, который все возможное, на что способен человек, делает для украинского дела.

Они проговорили весь вечер и всю ночь. Догорали свечки, и их заменяли новыми. Отец показывал письма в монаршьи дворы и ответы на них, и всякий раз, когда зачитывал слова, свидетельствовавшие о понимании козацкого дела, в его глазах вспыхивал огонек, такой знакомый Григорию с детства, – огонек отваги, когда надо действовать решительно и безотлагательно.

Несмотря на ограничение, в Салониках отец все-таки умудрялся руководить дипломатическими потугами верной старшины, разбросанной в Париже и Вене, Кракове и Варшаве, Гамбурге и Стокгольме. Какая-то теплая волна накатила на Григория, когда на отцовском столе увидел и свои письма, писанные латынью, с алфавитным кодом, т. е. шифрованные. Изобретенный Орликами способ шифрования в течение десятилетий не могли рассекретить, поэтому Филипп Орлик, как и его сын, были спокойны: если их письма даже и попадут в Тайный приказ, суть их все равно невозможноно будет постичь.

– Отец, а можно это письмо глянуть? – спросил Григорий, прочитав сверху, что адресован он запорожскому козачеству.

– Какие там от тебя тайны… – улыбнулся отец и заменил догоревшую свечу – пламя предыдущей он не задувал, а гасил, по древнему поверью, просто пальцами, смешно встряхивая их от легкого ожога.

Григорий молча пробегал глазами строки довольно длинного письма. Гетман и убеждал, и просил, и советовал своим собратьям не впасть в обманное заблуждение. Григорий читал молча, но слышался ему при этом родительский голос, в котором страсть естественно соединялась с холодным и дальновидным расчетом, который основывался на знании мнений и настроений в европейских монаршьих дворах.

“И в такое удобное, счастливое, благоприятное и для войны удобное время вы, добрые молодцы, Войско Запорожское, позволили себе восхититься хитрыми льстивыми обещаниями московскими, которые они редко когда выполняют, а тем более не выполнят относительно вас, добрых молодцов, Войска Запорожского и всего нашего народа, так как с давних времен они заклятые враги наши. Я бы не удивился, если бы вы, ваша сила, добрые молодцы, Войско Запорожское, не испытав на самих себе московского коварства, перешли на сторону Москвы, а меня удивляет то, дорогая братия моя, что вы, уже имея, кроме прежних доказательств, живые и свежие примеры лживого обещания московского как на себе, так и на отчизне своей, легко, необдуманно и неосмотрительно ему верите. Разве испарилось из вашей памяти то, как Москва, приобретая Сечь, приманила льстивыми обещаниями царской ласки военную старшину и общество к присяге и рубила им в лагере головы?

Григорий, слегка прищурившись, поднял глаза – не хватало света.

– Я не знаю ответа вам, но мне писали из Сечи, что, кроме десятков тысяч наших людей, погибнувших на строительстве Петербурга и Ладожского канала, еще тридцать тысяч погнали на персидский фронт, и мало кто из них остался жив. А еще 60 000 казаков и крестьян с Украины сгноили на строительстве укреплений над Азовским морем, имущество их пустили под военные реквизиции.

– Это правда, Григорий, не знала наша земля большего бедствия от сотворения. Дело в другом – опомнимся ли, сплотимся ли, приобретем ли сознательную старшину козацкой нации? Но лучше дальше читай…

“… Пишу все то, о чем и раньше многократно и широко писал вам для осторожности, добрым молодцам, и если найдете в чем-то неправду, разоблачите меня. И только надеюсь, что никто, даже из врагов моих, не найдет в том вранья, так как все, что я советую вам, от чего предостерегаю, все то известно всему миру и много из вас, убегая от московского тиранства, были очевидцами всего того и могут подтвердить правильность моих слов.

Теперь чтение Григория прервал уже отец:

– Засиделись мы. Может, ты голоден?

– Какая в эту пору еда, глухая ночь…

– Знаешь, Григорий, я не имею доподлинной уверенности, что мои слова дойдут до души, что они там укоренятся. Но буду без устали повторять: надо уважать себя! Еще лорд-протектор Англии Оливер Кромвель именовал нашего гетмана “Богдан Хмельницкий, Божьей милостью Генералиссимус Греческой Церкви, Император всех Запорожских Козаков”… Сегодня запрещают наш язык, запрещают печатать книги по-украински, а я не устану напоминать: чехи начали печатать книжки в 1478 году, украинцы – в 1491-ом, поляки – в 1497-ом, сербы – в 1553-ом, а москвины – в 1664-ом. Святой Константин нашел Евангелие и Псалтырь, написанные “русскими письменами” еще в 860-году. Поработить можно оружием, изменой, нарушенным словом, но дух народа подневольным не станет…

Мерцали свечи, по стенам пугливо шарахались тени – Григорий пробегал строку за строкой написанное отцом, и казалось ему, что это не молчаливые буквы, а человеческая боль и крик: с высоты своих лет, боевого и дипломатического опыта гетман хотел докричаться до собратьев и предостеречь их.

“… Не сомневаюсь, что Москва, если еще не успела привлечь, то наверное будет стараться привлечь вас к присяге на верность себе, и сомневаюсь в том, чтобы та самая Москва захотела присягнуть со своей стороны на сохранение всего того, чем вас, добрых молодцов, обнадеживает, чего она никогда не совершит, а если и совершит, то к большему обману, чтобы той лживой присягой скорее соблазнить и потерять вас. Знайте и то, добрые молодцы, которые и присяга, если только вы ее составили, не действующая и перед Бог не грешная, так как, присягнув предварительно единодушно на освобождение отчизны, теперь вы присягнули лукаво, а или же можно присягать на погибель отчизны? А и вдобавок Москва, взяв из вас присягу, как захотит, так с вами и с отчизной нашей совершит, и тогда присяга ваша и душу вашу занапастить, и отчизну в безодню бросит, и вільностей лишит. После всього этого прошу вас, добрых молодцов, Войско Запорожское, у имени любви к отчизне и перед Бог содеянной присяги об обороне отчизны к последней капле крови, оставить свое намерение, которое вы осуществили или еще только собираетесь осуществить о переходе на вражеский вам и отчизне сторону, воспользоваться удобным и счастливым временами, что сейчас нам выпал, за таких больших и непобедимых для выполнения наших священных долгов; в другом случае через наше непостоянство мы потеряем этот момент для освобождения нашей дорогой родины и никогда уже такого не увидим, и до конца дней не дождемся. Обращаю, наконец, ваше внимание, что я здесь, оставаясь при его милости хану, имею внимательное, пыльное и неутомимое о вас старания, и постиг полно его ханскую милость, что он за натурой – господин, ласковый к вам, добрым молодцам, Войску Запорожского, всем сердцем благосклонный и всяческого добра вам и отчизне нашей благожелательный; следует только, чтобы вы, добрые молодцы, откликнулись к его ханской милости письмом через своих посланцев и уверили его, что никогда не собираетесь переходить на московскую сторону и отходить от обороны и владычество его ханской милости, а остаетесь в готовности к военному походу на первый его ханской величественности указ. Уверяю вас христианской совестью, которые не будете жалеть и не только жалованье, а и надлежащее вознаграждение за свою работу и подвиги будете иметь в польской стороне и получите пожиттєві и удобные постои. Все это пишу вашмосцям, добрым молодцам, Войску Запорожскому из ревностности и от искренней моей к вам и к отчизне любви и приязненные, с которой к вам и зостаюся искренне благожелательный всего добра приятель и брат, Филипп Орлик, гетман Войска Запорожского”.

На рассвете, когда прощались, отец положил сыну руку на плечо, будто хотел передать свою силу и неуничтожимую веру:

– Знаю наверняка: когда-то будет свободной наша земля. А сейчас, когда не под силу нам самим одолеть поработителя, ищем в подмогу честных и мудрых людей по свету. Благослови тебя Бог на праведное дело, так как неизвестно, суждено ли нам еще встретиться.

Обнялись…

“Воздадут мне честь лишь тогда… ”

1 января 1730 года капитан шведской гвардии Густав Бартель (Григорий Орлик понемногу привыкал к своему новому имени) ждал новогоднюю аудиенцию кардинала Флере. Придворный люд тем временем праздновал, фейерверки не угасали всю ночь, одиночные вспышки, будто кто-то выбивал огонь ударами кремень о кремень, сменялись внезапно множеством – небо цвело диковинными цветами, заполнялось неожиданными и причудливыми букетами; музыканты падали с ног, и оркестры не смолкали, чередуя мелодию за мелодией; шум и звон бокалов, беззаботный женский смех, казалось Григорию, звучали слева и справа, снизу и сверху, будто бы никто на белом свете не имел других хлопот и мороки, кроме веселья, круговерти танца в сияющих от переизбытка свечей раззолоченных залах.

“Счастливый народ, счастливая страна, – с привкусом горечи подумал Григорий, будто эти празднующие люди чем-то провинились перед ним лично. – А что у меня дома… ”

Кардинал Флере принял Орлика в скрытом от нежелательных ушей и глаз кабинете.

– Многовато народ стал праздновать, – улыбнулся на мгновение кардинал, и морщинки на его всегда невозмутимом немолодом лице ожили, будто самостоятельную жизнь приобрели, зашевелились, будто им тоже захотелось веселья. – Но к делу. Чем закончился ваш разговор с Лещинским о родной вам козаччине?

– Его Величество Станислав Лeщинский дал согласие на восстановление гетманом Украины моего отца Филиппа Орлика.

– Великодушие Его Величества известно, как известны и непростые обстоятельства, при которых он берет на себя обязательства. И вдобавок дружественный гетман будет ему удобен не в таком уж и далеком будущем. Но, позвольте, какая выгода из этого для моей страны?

– Ваша эминенция, я знаю и уважаю русский народ – терпеливый и на таланты небедный, добродушный, готовый последней крошкой делиться. Но я не могу этого сказать о придворных кругах русского императорского двора. На редкость жадные, корыстолюбивые без всякой меры, они нагло обкрадывают даже императорскую особу, причем прямо на глазах. И царствующая персона вынуждена все это прощать, так как только от страха разоблачения и наказания они поддерживают венценосца.

– Капитан, не слишом огорчайтесь, этим грешат не только при русском дворе…

– Но это еще не все. В изможденном, обескровленном бесконечными войнами государстве значительная часть народа неимущего, озлобленного и голодного, того, который называют одним коротким словом – босяк. Представьте себе, как эта лавина, нищая духом и животом, возглавленная беспредельно жадными и хищными придворными, ринется сюда… Цветущие поля Европы надолго почернеют.

– Не многовато ли темных красок в вашей картине, капитан? Жизнь все же другая, как правило, она разноцветная…

– Ваша эминенция, в случае восстановления Станислава Лещинского на польском престоле Россия может послать свои войска на Варшаву. Хорошо бы, будь на то ваша милость, дипломатично предостеречь Россию – Швеция с севера, Польша и украинское козачество с запада, Порта и крымский хан с юга при поддержке со стороны Франции могут ударить в ответ. Иначе нет уверенности, что польский королевский престол достанется дружественной Версалю персоне. Санитарная граница против московитов позарез нужна. В случае русской экспедиции…

– В случае, – остановил Григория на полуслове кардинал Флере. – А с вашей, капитан, отчизной что тогда?

– Украина снова должна стать независимой, – быстро ответил Григорий. – Это будет хорошим порогом, не повторился бы только новый вариант Чингиз-хана, и вдобавок в ухудшенном виде. Если не просчитывать загодя, русские лапти еще могут топтать бульвары Парижа.

– Вы, капитан, ловкач: с Лещинским договорились об отцовском гетманстве, со мной вообще ведете речь о гарантиях украинской особности, – на холодном лице кардинала мелькнула улыбка, словно кто-то зеркалом бросил солнечный зайчик, и этот зайчик так же внезапно неведомо куда исчез. – Я, капитан, не любитель пиками или шпагами размахивать. Размах мысли должен быть во главе, умом не полениться сначала… Но когда русские войска действительно двинутся экспедицией на Варшаву, этот план будем вынуждены привести в действие.

Кардинал слегка склонил главу, давая знак об окончании аудиенции, а в двери неожиданно добавил:

– Мы еще, несомненно, таки будем встречаться…

Через час кардинал Флере давал доверенность министру иностранных дел Франции Шовелену готовить поездку Григория Орлика в Константинополь под чужим именем – хитрюга-канцлер, общепризнанный при тогдашних европейских дворах интриган и мастер решать французские дела чужими руками, весьма битый политик и опытный психолог, увидел в Орлике задатки непревзойденного разведчика и дипломата.

***

Доклад посольского дьяка Димитриева князь Долгоруков выслушивал за обедом – он должен был безотлагательно ехать к курфюрсту Саксонии, поэтому его взгляд торопливо скользил то по блюдам, то по лицу дьяка, будто князь хотел убедиться, не посягает ли наверняка голодный дьяк на его трапезу.

Наконец, ни разу не перебив Димитриева, вытер руки.

– Франция, сдается мне, сама не ведает, какой ногой ступить, – раздражение в голосе Долгорукова всегда невольно проскакивало, едва речь заходила о версальских делах. – То она заигрывает с Портой, то с присущей французам манерностью улыбается России. И вместе с тем, как доносят из малороссийских краев, ведет тайные сношения с запорожскими козаками, безошибочно ориентируясь, в какие Олешки или куда-либо еще эти подзаборники забрели…

– Ваша Светлость, вы же прекрасно знаете, кто устроился суфлером в этом французском театре, – с укором, но с осмотрительностью, чтобы не вызвать внезапный гнев, ответил Димитриев. – С Портой и козаками немало воды намутил младший Орлик…

– … Которого вы бездарно прозевали несколько раз, даже когда уже гарантированно казался пойманным, – все-таки пробурчал князь.

– Остаюсь при мысли его порешить, – поджал губы дьяк. – Сегодня он роет на нашем огороде немало, а заматереет – будет рыть больше.

– Вторично напоминаю: тут такой переполох поднимут парижские писаки!..

– Сомневаюсь. Наш посол в Париже наловчился их уже охапками покупать за два червонца.

– Будем заканчивать рассуждения, не то опоздаю, – князь встал и начал собираться. – Коли мы не способны изловить и упечь туда, где наслаждается теплым якутским климатом Войнаровский, должны позаботиться о том, чтобы ославить Орлика, во всяком случае хотя бы навести тень подозрения или недоверия. Мозгуй как следует, дьяк.

– Да имею кое-какие наметочки…

– Расскажешь в Версале, какие отец с сыном паскуды и к тому же клятвопреступники? Не разжалобить их этим, мужичина.

– А почему в Версале? А почему аккуратненько так не запустить слушок от другого двора или посольства? – не сдавался Димитриев.

– Не иначе как из Москвы, – сыронизировал князь.

– А впрочем, у меня есть подходящая кандидатура для этого элегантного дела… Прежде всего наш школяр граф Щекин. У него и у Орликов, оказывается, есть общие знакомые при французском дворе. Никогда бы не подумал, но этому тихому и болезненно стыдливому юнцу, неповоротливому и мешковатому школяру удается каким-то образом привлекать к себе…

– Дайте мне покой с этим графом, – резко оборвал князь. – Кисель-то подслащен, а не русский. И вдобавок набрался, как пес блох, здешних гнилых идеек и выдает себя за верного гуманиста.

– И все же попытка – не пытка. Как-никак, а свой человек. Хотя имею и запасной вариант. Из Варшавы. Приличный дворянин, давний французский агент Станислав Мотроновский. Французы до сих пор не пронюхали, что он у нас на надежном крючке. Через него на Орликов можно вылить столько, что в Версале не хватит парфюма это благоухание забить.

– Ну-ну, – уже на пороге крутнул головой князь. – Это уже теплее. Завтра к вечеру доложить.

Уже через две часа Димитриев был у Щекина. Из-за двух горок книжных фолиантов на столе, слегка вздрогнув от неожиданности, Щекин глянул с таким удивлением, будто это зявился не знакомый посольский, а редкий лесной зверь.

– Б-а-а-а-а-а, – протянул хозяин слово, как тянется жидковатое тесто вслед за рукой.

– Я по неотложному делу, граф, – сухо, без предисловий, едва усевшись, сказал Димитриев. – В интересах вашего и моего государства нам надо как-нибудь очернить вашего приятеля Григория Орлика в глазах французского двора.

– Две логические ошибки, почтенный господин. Первая: знакомство с Орликом еще не суть приятельство. А вторая… Я пишу диссертацию о новейшей истории Восточной Европы, и предлагаемое дело, деликатно говоря, выпадает из контекста исследования.

– Не валяйте дурака, граф, – обозлился гость. – Козацкая старшина году в 1654-ом присягалась в подданстве царю Алексею Михайловичу, а от вас помощи против клятвопреступников не допросишься…

– И снова плохая оценка по логике, – тихо и добродушно улыбнулся граф и принялся рыться в фолиантах. – В Переяславе тогда составили обыкновенный военный договор, а не то, что вам хочется думать.

В конце концов среди беспорядочного нагромождения книг Щекин нашел нужную и развернул на закладке.

– Мартовские переяславские 1654-го года статьи, имеютя ввиду оригиналы, кто-то от кого-то запрятал или закопал, чтобы наука никогда не знала правды. Но есть другие документы и свидетельства, – граф медленно разворачивал внушительный и громоздкий фолиант, чтобы гостю легче читалось. – Вот здесь старые дипломатические документы. Когда шведское посольство привезло уверение тогдашнего короля Карла Х Густава, что западноукраинские земли признаются за Украиной, то что им сказал Богдан Хмельницкий? Читайте: “Когда я буду умирать, то прикажу сыну, чтобы он держался союза со шведским королем”. Это, как свидетельствует трансильванский министр Ф. Шебаши, молвлено было в присутствии сына. Вместе с тем, думаю, что это было завещание, вплоть до Мазепы и дальше… А что же мы, московиты? В году же 1657-ом одновременно со шведами, прибыло большое посольство Бутурлина аж на 150-ти лошадях. Гетман ответил Бутурлину: “Царь должен смириться и возместить вред, содеянный в краях шведского короля, в Ливонии и Инфлянтах, ибо, если он не смирится, гетман вместе с татарами и турками будет воевать Москву”. Так не может разговаривать раб с хозяином – так скажет равный с равным, кто может выбирать себе в союзники и шведа, и турка, и татарина или кого-либо еще… А играть в прятки с Переяславским соглашением, фальсифицировать или, как там еще, плутовать – несерьезная игрушка.

– Этак вы договоритесь, граф, что и Дорошенко, который отдал Малороссию под басурманский гнет, в друзья себе запишете…

– Не товарищ мне Дорошенко. Но и в зеркало на себя следует хоть иногда посмотреть. Россия, нарушив Переяславское соглашение, превратила украинскую землю в разменную монету, торговала ею, разорвав вместе с Польшей на Левобережную и Правобережную. Долго же украинцам придется их склеивать…

– Граф, не заговаривайте мне зубы, – встал побелевший от злости Димитриев. – Вы или в помощь нам, или нет, вы за землю свою и веру православную или за здешних схизматиков и малороссийских клятвопреступников?

– Я не воин, не полицейская ищейка, я книжная крыса. Мне приятно дышать пылью старинных фолиантов, я увлечен работой над исторической диссертацией и буду докапываться до истины, пусть хоть кровавые мозоли выступят, и таки докопаюсь и напишу правдивую книгу о прошлом Восточной Европы. А ваши игры мне неинтересны.

Димитриев так хлопнул дверью, что ветер пронесся комнатой и зашевелились, зашуршали шторы на окнах.

– На тайную квартиру Станислава Мотроновского, – дьяк гаркнул в сердцах на своего извозчика, и тот, изумленно скосив глазами, изо всех сил дернул вожжи.

***

В Олешки Григорий с Карпом прибыли, когда уже смеркалось. Никогда Григорию не случалось заезжать сюда, но эти защитные валы, стены и курени, силуэты целившихся в северном направлении пушек на валах, тихая перекличка сечевого караула и костры, рассыпавшие в темно-синем вечернем небе оранжевые искры, которые терялись среди ранних, еще не очень густых звезд – все это было ему до боли знакомым, таким близким и родным, что ком к горлу подступал.

Через час путников провели к куреню кошевого. Немолодой приземистый козак. Обычным движением поправив чуб, он смотрел на прибывших с любопытством и настороженностью: что же это за гостей подарила им ночная степь? Мерцали свечи от легкого сквозняка в курене, и в неверном свете, казалось, лицо кошевого то приобретало выражение любопытства, то проступала в нем осмотрительность. Так же и у Григория душа трепетала нерешительностью: сознаться кошевому, кто он на самом деле, или пусть уже все остается, как есть, – приблудился путешественник из неблизкой Франции да и довольно. Уже в последний миг почему-то решил остаться путешественником – может, разговор будет более беспристрастным, чужому человеку легче открыть душу.

Кошевой пригласил переводчика.

– Я много слышал и читал о козацкой нации, – неспешно говорил путешественник, чтобы переводчик мог за ним поспевать. – Но ведь Олешки уже не Украина, это ханская земля… Почему ваша Сечь именно здесь?

– Лихая беда сюда привела, – после долгого молчания, даже слышно было, как потрескивали свечи, отозвался кошевой. – Московский царь и бояре слово дали, что будут союзниками, что вместе будем бороться с врагами. Да слово это и пуговицы не стоило, ибо Сечь нашу московиты огню предали, товариществу нашему головы отрывали, шеи на колодах рубили, вешали и еще черт знает какую тиранскую смерть выдумывали. Даже во времена язычников у древних мучителей такого не водилось: мертвых не только из товарищества нашего, а и монахов откапывали, им головы секли, кожу сдирали и вешали.

– И вы все это терпите и не боретесь? – удивлялся путешественник.

– Да не терпим, человече добрый, – вздохнул кошевой. – Уже через пять лет, как нарушили московиты данное в Переяславе союзническое слово, именно в 1659-ом году, славной памяти гетман Иван Виговский разбил-рассеял под Конотопом стотысячное московское войско. Их царь здорово испугался, просил подписать мир с Украиной на любых условиях. А гетман наш в дальнейшем, когда принимал у старшины присягу, приказывал: “Я присягал пану Богдану, так и вы, господа полковники, должны присягать мне, а не царю московскому”.

А уже за ужином, за длинным столом, где соблазнительно распространял пар ароматный кулеш, кошевой продолжал сказ:

– И уже не раз была у нас возможность освободиться от лихого соседа. В 1712-ом году, по ранней весне император Петр был разбит, как треснувшая макитра, он на самом деле попал уже в турецкий плен и должен был подписать Прутский договор: “Его Царское Величество свою руку отнимает от козаков с древними их рубежами”. Но как только откупился от визиря, отдав всю казну, еще и любовница тогдашняя должна была с шеи драгоценные ожерелья снимать, сразу же начал перекручивать московитами подписанное. Я не знаю вашего звания-имени, высокочтимый гость, но вспомните когда-нибудь у себя дома мои слова: Европа еще не раз ужаснется от Московии.

Седой кошевой не знал не только настоящего имени французского путешественника. Он не знал, что через сотню лет его слова повторит Наполеон Бонапарт: “Свобода будет иметь на московский люд такое влияние, как крепкое вино на человека, который к нему не привык. Когда какой-нибудь новый Пугачев с университетским образованием станет во главе недовольных, когда московский народ совершит революцию, то… мне не хватает слов сказать вам, какой тогда ад будет там. Москвины не только жесточайшие дикари, но и самые подлые, поскольку не имеют ни малейшего редставления о морали. Европейцы почтут мое имя лишь тогда, когда Московщина возьмет Европу в кулак”.

Юные козачки споро работали вдоль стола, пристально смотрели, чтобы у кого-то из старшин не закончилось угощение, а особенно у дорогого гостя. Григорий бывал на приемах в посольствах многих государств, пробовал самые изысканные тамошние яства, но не мог вспомнить, чтобы что-то так было ему по вкусу, как эта нехитрая козацкая еда, особенно похлебка – она испускала пар, ласкающе пахла и будила что-то давнее и призабытое, еще из Батурина, – она пахла детством.

– А как же теперь? – спросил Григорий. – Вы же вне Украины, вы же, должно быть, и своего вождя не имеете?

– Есть у нас вождь, – положил ложку кошевой и замолк. – Есть. Только несладко ему, как и нам, ибо бьется, будто рыба об лед, в поисках помощи у чужих государств. Козачество уважает Филиппа Орлика, да только что-то давно уже от него нет писем. А может, вы что слышали о нем? – спросил внезапно и быстро, взглядом будто упершись в гостя.

Григорий даже вздрогнул… то ли от внезапности, то ли от этого странного взгляда, будто кошевой мог о чем-то догадаться, заглянуть и вычитать в душе.

– Нет, – ответил через минуту, одолевая растерянность и превозмогая боль, которая пронизала все тело, казалось, вплоть до ногтей. – Нет, ничего не знаю.

В первом же письме к отцу Григорий напишет: “Как только я услышал вопрос кошевого, как у меня защемило в груди. А в глазах потемнело. Это был страшный миг. Я совсем близко был от того, чтобы выдать себя”.

А на следующее утро, провожая путешественников, кошевой сказал твердо, будто каждое слово отмеривал какой-то невидимой меркой:

– Кровное дело свое мы не оставим. Если будут спрашивать в ваших далеких краях, передайте: Украина будет жить!

… И снова мчались кони по степи, стелились под копытами нетронутые плугом травы, и верста за верстой удалялись Григорий с Карпом от предпоследнего казацкого приюта – Олешковской Сечи.

Тайное путешествие короля

Трое всадников на миг остановились. Немецкий купец Бовер, французский дворянин Андли и их челядник Эрнст Брамляк, не сговариваясь, осмотрелись.

– Франция и наш душевный покой уже позади, – улыбнулся купец, окинув взглядом перелески на покатом взгорье, которые были укрыты легким предвечерним туманом. Туман этот медленно стекал в ложбинки, и вместе с ним плыли одни лишь верхушки деревьев, которые, казалось, жили обособленной от кроны жизнью.

– Если поспешим – к покою нам лишь немногим более недели, – ответил челядник.

Претендент на польскую корону Станислав Лещинский, французский офицер и Григорий Орлик с фальшивыми паспортами купца, дворянина и челядника направлялись к Варшаве. Еще 1 февраля 1733-го года отошел в небытие Август ІІ Саксонский, польский король. Именно Григорию Орлику Версаль поручил тайно провезти в Варшаву будущего короля и огромные средства на выборы. Для Франции это был не просто претендент на корону большого и стратегически важного государства, то был родной отец французской королевы, тесть Людовика ХV. Уроженец Львова, воевода познанский сидел на польском престоле уже пять лет, и лихие события после Полтавы 1709-го заставили выехать во Францию. Это был его второй шанс.

Тайное странствие венценосной в прошлом и, как надеялись, в будущем особы усложнялось тем, что ехать пришлось по фактически вражеской территории, так как тогдашние немецкие земли находились в габбурском альянсе, дружественном России. Станислав Лещинский для нее совсем не желателен на время королевских выборов. Так как впервые избранный при поддержке ненавистного Карла ХІІ, войско которого к тому времени занимало Польшу, он придерживался независимой от Москвы позиции. Немало лет Лещинский вел с украинским гетманом тайные переговоры об объединении Украины, Польши и Литвы в мощное федеративное государство – царские ищейки хотя и не всегда успешно, но изо всех сил старались отследить каждый ход. Тем паче, русский императорский двор не мог простить Станиславу Лещинскому еще больший грех: весной 1711 года он послал польский военный отдел И. Потоцкого помогать Филиппу Орлику в его походе за освобождение Украины.

… Некогда было всадникам любоваться предвечерними видами прусского пограничья – еще более двух суток до варшавских предместий.

– В путь, – тронул поводья Григорий. – К сумеркам одолеем верст пять, а то и больше…

Пятидесятишестилетний Станислав Лещинский переносил путешествие с такой же равнодушной легкостью, как и почти вдвое младше его Григорий и Андли. Небогато одетые путники, ничем особым не примечательные, ночевали на шумных постоялых дворах – кому могло прийти в голову, или даже присниться, что один из путешественников – король, а с ним невероятная для простого смертного сумма денег. Два миллиона золотых, запрятанных в доспехи, между вещами, на теле, – такого не смог бы представить даже самый проницательный и находчивый разбойник. Ибо мало ли какой народ шляется по этим дорогам, с запада на восток и наоборот, вот если бы с купцом дорогие дилижансы, наполненные товаром телеги…

Ехали большей частью молча, ехали до упаду, пока сила была в жилах самых выносливых во всей Франции коней, зато при ночевке, за ужином, Лещинский мог отвести душу, расспросить Григория, так как знал: Орлик, вопреки молодости, объездил полсвета и навидался жизни да законов разных стран. Станислав Лещинский как раз дописывал книгу, которую считал особым делом своей жизни. “Свободный голос, обеспечивающий свободу” – такое название решил дать книге о будущих реформах в Речи Посполитой, которые он видел, которые мечтал осуществить. А к овеянному мечтой оставалось совсем немного – пересечь вражескую территорию и победить на выборах.

А в один из вечеров Лещинский сознался:

– Невероятно, мы вместе в такой непростой дороге, а между прочим, я с вашим крестным отцом Иваном Мазепой начал состоять в переписке и вести переговоры еще с 1703-го или, самое позднее, с 1704 года. Сколько же это было вам?

– Год, – ответил Григорий, – но не более, чем два.

– Вот и угадай судьбу. Как люди могут встретиться… Большое дело мы затевали – совместно создать свободное государство из трех свободных и неподчиненных государств – Литвы, Украины и Польши.

То ли воспоминания всегда навевают невольную грусть, то ли воспоминания какие-то невеселые набежали, только помрачнел Лещинский в момент.

– Расскажите, как умер Мазепа, – спросил внезапно.

Григорий на какой-то миг даже съежился от неожиданности, такие далекие годы были, как в позабытом сне. Но тот осенний вечер, даже если бы не было смерти крестного, семилетнему Григорию одинаково запомнился бы надолго. Над Бендерами 2 октября 1709 года нависли иссиня черные тучи, ливень немилосердно поливал городок и все вокруг, порывистый ветер хлестал водяными струями, слепил глаза и забивал дыхание, так что и два шага ступить было не под силу; от этого всепроникаюющего и беудержного ветра в дымоходе гудело жалобно-тоскливо, будто ненастье предчувствовало и предвещало близкую смерть.

– Светлейший гетман Иван Мазепа умер, – сказал в десять вечера Филипп Орлик, и Войнаровский провел ладонью по лицу, закрыв глаза покойнику. – Вестников в дорогу, гетманский флаг внести!

Через минуту на стенах Бендерской крепости грохнули печальным салютом пушки.

Такой похоронной процессии здешняя земля не знала ни до, ни после. Впереди ехал Карл Великий со своим генералитетом, за ним – уполномоченные послы дружественных государств, представительство турецкого султана, молдавские и валахские воеводы. Шестерка коней везла гроб, убранный бархатом и золотом оправленный, печальные мелодии играли попеременно шведские фанфары и козацкие трубы. Старшины несли гетманскую булаву, которая сверкала самоцветами, гетманский флаг и бунчук. В почетном карауле по обе стороны гроба ехали козаки с обнаженными саблями. Во главе украинской делегации – Филипп Орлик и Андрей Войнаровский, со склоненными флагами шли шведские королевские драбанты, янычары все в белом, завершали процессию украинские женщины, которые голосили, по давнему обычаю. А еще в печальной колонне было много армян, татар, поляков, отдававших честь памяти гетману.

Поскольку собравшиеся на похоронной процессии представляли много народов, Филипп Орлик прощальную надгробную речь произнес на латыни.

– Великий и знаменитый, оставшийся в седые лета без потомков и с огромным имуществом, он пожертвовал всем, чтобы выбороть волю своей Отчизне. Иван Мазепа видел для своего народа единственый путь – путь свободного развития. Ни войско, ни миряне не должны потерять на это надежды. Справедливым есть наше дело, а потому сообща позаботимся, чтобы справедливость победила! Вместе направим козацкие корабли к свободе!

Скромная, даже бедненькая церковь еще не видела, чтобы к ее стенам одновременно подошли православные, католики, протестанты, мусульмане, люди других конфессий, чтобы почтить грозного гетмана. Он воевал против турок и татар, немцев и русских, поляков и шведов, но они все пришли воздать должное памяти – в знак уважения к мужественному, мудрому и благородному человеку.

… Когда Григорий закончил рассказ, Лещинский долго молчал.

– Я мало знал покойного гетмана, мы состояли в переписке и поддерживали отношения в течение лишь шести лет, – сказал задумчиво, все еще словно пересматривая в памяти траурную процессию возле Свято-Юрского монастыря. – Но почему-то уверен: и годы пройдут, и изменится немало на вашей козацкой земле, но это имя будет в истории весомым.

И снова купец, дворянин и челядник неутомимой рысью мчались в Польшу. На удивление, путешествие скромных путиков прошло без приключений, вопреки отнюдь не скромным их деньгам и драгоценностям, и в конце концов Григорий подземным ходом провел Станислава Лещинського во французское посольство.

– Ваше Величество, челядник Эрнст Брамляк свою миссию выполнил, – кланялся Григорий с таким облегчением, будто снял из плеч трудную и неудобную, натиравшую тело и вдобавок весьма рискованную ношу.

– Польша и Франция благодарят вас и не забудут этого. Убедитесь, что это произойдет в скором времени.

За Францию и Украину

На таких прогулках по замковомум плацу Людовик XV отдыхал душой – вверху плывут себе беззаботные облака, на плацу хлопают крыльями голуби, то перелетая стайками с места на место, если кто-то встревожит, то снова мирно воркуя; уплывают, как эти невесомые облака, повседневная морока из-за строительства Парижа, женские интриги в замковых стенах, неожиданные и ноющие, как зубная боль, уплывают и растворяются где-то лукавство, подхалимство и неискренность придворных.

Тактично не нарушая молчания, чуточку на расстоянии сопровождают короля посол Франции в Варшаве граф де Брольи и руководитель королевской разведки.

– Итак, рассказывайте, как поживает солнечная Варшава, – отзывается в конце концов король. – Солнце раньше над Варшавой всходит, чем у нас, туманы, говорят, реже бывают…

– Ваше Величество, я уверен, что вы уже достаточно подробноно знаете о наибольшей нашей радости: коронация Станислава Лещинского прошла с блеском, – сказал граф де Брольи. – Должен только сделать акцент на огромном значении авторитета Примаса Польши, а в организации переезда – Григория Орлика. Думаю, что и головные наши боли в Варшаве, прежде всего восточного направления, вам тоже известны.

– Смею доложить, что к ним прибавилась еще одна, довольно неожиданная… – присоединился к разговору начальник разведки.

– Так, уже заинтриговали, – иронически улыбнулся король. – Может, Россия вытерлась пилатовым полотенцем, умыв руки от Польши? Или медведи все околели в сибирской тайге?

– О медведе как раз и речь. Только он не из далекой тайги, а из более близких батуринских козацких степей – о младшем Орлике речь идет. От доверенного лица, который давно уже стал нашим агентом, Станислава Мотроновского, дворянина достойной репутации, доходят тревожные вести. Орлик, говорится в донесении, играет в тройную игру – притворяется московским врагом, а на самом деле туда, по некоторым данным, доносит. И в Порте он свой из-за крымского хана, с которым дружен, поговаривают, с детских лет, да и в ваших глазах ищет доверия.

– А что вы, граф, скажете об Орликах? – насторожился король.

– Знаю давно. Достойные и нелукавые люди, – твердо ответил граф Брольи. – Ни в одном их поступке или действии я не вижу оснований усомниться.

– Может, и я так думал бы, – не сдавался начальник разведки. – И перехваченные письма в Петербург, где отец, Филипп Орлик, ведет переговоры с императорским двором о возвращении его на гетманство под русским началом.

– Интересно, интересно, – сказал Людовик. – Продолжайте.

У него отлегло от сердца. Ему было бы досадно, если бы Григорий с отцом оказались не такими людьми, которыми король их воспринимал. Парадокс заключался в другом: о письмах он давно знал. Когда Григорий вручал ему мемориал по украинского делу, у Людовика XV состоялся с ним долгий разговор, в частности и о разных формах взаимоотношений с петербургским двором.

– Когда врага не удается победить, надо с ним договориться, – полушутливо посоветовал король, вкладывая в слова отнюдь не шутливое содержание.

Дружественной Франции гетман был бы полезнее ему, чем случайный человек.

В том обстоятельном разговоре Людовік XV поставил ряд вопросов.

– Для меня в ваших краях много таинственного и загадочного, – говорил король. – У вас близкие языки и одна вера… Вопреки этому, вы с московитами воюете уже много лет. А это плохо… Людовик XІУ завещал мне на смертном одре не увлекаться военными походами, о подданных больше заботиться. И таки был прав. Может, вы хотите построить свое государство лишь из козацкой нации, поэтому так и не терпите другой? Не уверен, что это может удасться. Выйдите на парижские улицы, посмотрите на цвет лиц, на их черты – и увидите мешанину со всего света.

Григорий Орлик терпеливо ждал окончания речи. Ему о неведомой многим Украине ставили десятки вопросов в десятках больших или малых городов, куда его носили прыткие кони и норовливые морские волны, но о таком еще не спрашивали.

– Ваше Величество, у нас никогда не было такого разумения: козацкая земля только для козацкой нации. Хотя здесь, конечно, преобладают украинцы, но землю нашу полюбили разные люди. На Запорожской Сечи более чем два десятка национальностей – белорусы, русские, поляки, грузины, татары, венгры, евреи, испанцы, армяне… Максим Кривонос, легенда украинского народа, был, правду говорятт или нет, шотландцем. Истоки нашего рода Орликов – в Чехии. Кочубеи были крымскими татарами. Еврейского происхождения Боруховичи, Герцики, Марковичи… Очень быстро они породнились со старинными православными родами, такими как Виговские или Бакуринские, польская католическая шляхта “окозачилась”… Для всех нас навеки стала родной украинская земля, где свобода, равенство и товарищество. Я не знаю, оценят ли когда-нибудь моего отца Филиппа Орлика, но именно он является автором истинно европейской конституции, в которой свобода человека является фундаментом. Ведь английская Большая хартия прав – всего лишь намек на конституцию.

Король долго, не мигая, смотрел в глаза Григорию, будто хотел в них увидеть искренность или, может, лукавство, будто способен был заглянуть в душу народа, который представлял этот сын гетмана. Вместе с тем думал, что за последние столетия только два человека вызвали наибольшее удивление, наибольшее увлечение и неприятие – Кромвель с одной стороны Европы и Богдан Хмельницкий – с другой. Именно вокруг них, предводителей двух больших наций, более всего копий ломалось в дискуссиях при многих монаршьих дворах. А смогут ли Орлики продолжить дело Хмельницкого?

Франция еще помнила помощь украинцев в Тридцатилетней войне. Через Гданск и Кале 2 400 козаков прибыли во Францию и во главе с Богданом Хмельницким и Иваном Сирко штурмовали тогдашнюю испанскую крепость Дюнкерк. 11 октября 1646 года Дюнкерк капитулировал. До Людовика XV дошло даже курьезное упоминание о том, как французские военачальники решили “сэкономить” и недоплатить козакам, упрекнув: “Мы воюем за честь, а вы – за деньги”. На это будто бы оскорбленные казаки ответили: “Каждый воюет за то, чего ему не хватает”. Упоминание о деньгах привело Людовика к другой, более прагматичной мысли.

– Господин Орлик, – прервал свои раздумья французский король, – козацкая нация, как вы утверждаете, превыше всего ценит свободу. Но свобода, простите мне, если это не цинизм, тоже стоит денег. Где их возьмет разграбленная, разрушенная войнами, угнетенная московитами Украина? Разве кто-то чужой отдаст собственные средства за чужую свободу?

Григорий в знак согласия наклонил главу, хотя что-то в нем бунтовало.

– Ваше Величество, я принимаю эту логику и не считаю ее цинизмом. Однако выскажу встречную мысль: свобода в свою очередь дает людям деньги. Убедительным примером является хозяйство славной памяти гетмана Богдана Хмельницкого. У него, как пишут польские историки, были полная казна и финансовая независимость, вопреки огромным военным расходам. До Богдана каких только поборов с купцов не было: пошлина дорожная, мостовая, плотинная, перевозная, ярмарочная. 8 мая 1654 года и 6 июня 1657-го гетман издал универсалы, согласно которым купечество платит только раз в государственную казну, а ни одно другое учреждение не имеет права требовать дополнительных поборов. Указ гетмана гласил: “Строго напоминаем, чтобы оных так по дорогам, гостинцам безопасно пропущали, яко на месте остающим и торговлю отправляющим наименшее препятствие не чинили, подачек неблагоприятных не требовали, а поготову дерганья и неблагоприятных поборов делать не взвешивались, но чтобы отдавши экзактору нашему надлежащую повинность, к жаждущему разных экзакций платы примушати не били”.

Это право на экономическую свободу знаменитый гетман отстаивал перед Москвой в духе союзнического Переяславского соглашения. Он требовал от царя Алексея Михайловича подтвердить привилегии украинских городов, которые пользовались магдебургским правом, в письмах из Киева 1654-го и из Переяслава того же года. Гетман всячески заботился об облегчении деловой жизни, особенно стремился связать торговлю по Днепру с Балтийским морем через Западную Двину. И снова в универсале 25 марта 1657 года велит: “Пылно тэди жадаем и приказуем, жебы без вшелякого задержания и гомованя всюду пропущало так самых, яко и факторов их, пошлин скупых торговых и подачек чтобы в них не вытягано”. Поэтому хватало, Ваше Величество, и на военные расходы, и на церкви, и на школы, и на типографии.

Людовик от непонимания даже глаза прищурил:

– Если вам тогда удалось наладить хозяйство на козацкой земле, то отчего же нынче вы такие бедные?

– Удавалось тогда, когда не были подчинены. Петр І обратился к Сенату: “… денег, как возможно собирать, понеже деньги суть артерия войны”. В 1704 году внедрено двойное налогообложение на Украине (царь потом будет врать, что это сделал Мазепа), а также “прибыльщики” императора едва ли не каждый день выдумывали новые налоги – земельный, трубный, причальный, посаженный, налог с пивоварения, с пошива одежды, В 1705 году ввели “хомутный” сбор, тогда же указ “о бритии бород и усов”, т. е. налог на такие популярные в наших краях усы, а еще подушный налог…

Слуга, тактично приблизившись, напомнил Людовику об ужине, но тот только рукой отмахнулся, как от надоедливого комара.

– Любая страна имеет большие или меньшие средства за рубежами, то ли держа их как в надежном кошельке, то ли для других целей. А имеет ли их Украина?

– Имеет, Ваше Величество. Но судьба их непредсказуема. Иван Мазепа, отступая, захватил с собой огромные сокровища, однако на переправе, когда лодку начало заливать, две трети выбросил просто за борт, лишь бы самому не утонуть. Оставшееся от трети унаследовал Войнаровский и одолжил шведской казне, которая неизвестно, возвратит ли когда-нибдь это добро. И так же ни одна ворожея не возьмется предвещать судьбу золота Полуботка…

– О сокровищах Мазепы в Париже ширились легенды. А о золоте что-то не слышал…

– С Иваном Мазепой у Павла Полуботка были не самые лучшие отношения. Старшинский суд, не без ведома Мазепы, лишил семью Полуботков всех поместий, а сам Павел едва избежал смертной казни. Со временем гетман все же таки помог Полуботку стать полковником черниговским, но это не уменьшило гнева Павла – в ноябре 1708 года он первым прибыл по призыву Петра І на козацкий старшинский Совет. Император тогда побоялся, чтобы Полуботок стал гетманом: “Весьма умный, из него может выйти второй Мазепа”. Спустя годы он все же станет гетманом, хотя лишь приказным, и… так же будет отстаивать вольности Украины. Когда царь позвал Полуботка со старшиной в Петербург, приказной гетман предусмотрительно (зная, что ждать он там может только смерти в Петропавловском каземате) две бочки золота, где-то около миллиона фунтов стерлингов, отправил тайно в Лондон, в “Bank of England”. Согласно завещанию, четыре пятых этого сокровища принадлежит украинскому независимому государству, и лишь пятая часть – наследнику Полуботка по мужской линии. Причем ежегодно это сокровище прирастает на семь с половиной процентов…

– Господин Орлик, да это же мистика! И к тому же мистика с рядом неразгаданных загадок: а если оборвется мужская линия, а если ваша козацкая нация не получит независимости? Или получит свободу через несколько сотен лет? Это же столько процентов набежит, что несчастная Британия станет собственностью Украины или ее придется продать вместе с комнатными тапочками! Представляю, как Британию продают с молотка… Эй, кто больше!

И король захохотал так искренне и по-детски непосредственно, что Григорий Орлик не сдержался и тоже рассмеялся. В последнее время Людовика XV не оставляли женские неприятности, и он впервые отвел душу, хохотал, всхлипывая и вытирая слезы тыльной стороной ладони.

Король Людовик XV, вопреки имиджу женского сердцееда, был достаточно прагматичным, именно при нем быстро росла промышленность и бурно развивались ремесла, поэтому не случайно цепкий ум сразу ухватил суть проблемы. А проблема эта, к величайшему удивлению, и в самом деле будет волновать многих на протяжении столетий. В августе 1913 года в городке Стародуб на Черниговщине состоится съезд потомков Полуботка. Соберется где-то около 170 особ, которые хотели бы определиться относительно права на легендарное или мифическое наследство. И совсем не мифический, а реальный наследник Остап Полуботок приедет из Бразилии в Вену в 1922 году и предъявит послу Советской Украины Юрию Коцюбинскому фотокопию завещания приказного гетмана. Потомок Павла Полуботка откажется от надлежащих ему 20 процентов, а скромно попросит лишь один. Этот “скромный” процент будет составлять около… 10,5 миллиарда фунтов стерлингов.

По поводу наследства Полуботка в тогдашней столице Украины Харькове будет проходить специальное заседание правительства республики, а со временем с украинским консулом “зондажно”, как частное лицо, встретится представитель английского банка. Вполне понятно, что на такие встречи без согласования “частным образом” не приходят. Мало того, представитель обратил внимание на невыполнение условия о независимости Украины, в противном случае был бы резон говорить, намекнул он, о реструктуризации выплаты, так как сразу выплатить такую сумму нереально.

А дальше был в СССР ураган репрессий, который замел дальнейшие следы истории, как и жизнь Юрия Коцюбинского.

Уже в 60-х годах прошлого столетия, совершенно случайно, готовя визит Н. С. Хрущева в Швецию, московские чиновники натолкнулись на вклад Павла Полуботка и схватились за голову: сумма приближалась до шестнадцати с половиной триллионов фунтов стерлингов! Какой-то любознательный иностранец даже подсчитал, что на ту пору на одного украинца приходилось бы 38 килограммов золота. И вот проблемка: нет наследника Полуботков по мужской линии. Лучшие юристы Инюрколлегии СССР тогда месяцами, как мыши, шуршали бумагами, но тщетным оказалось это шуршание. В последний раз, уже во времена независимой Украины, выплыло золото Полуботка из ила давности и воспринималось людьми скорее как легенда или исторический казус. А кто скажет, как в самом деле было?

… Людовик XV, граф де Брольи и начальник разведки еще долго прогуливались по плацу. Король любовался стайками голубей, которые с хлопаньем крыльев, таким беззаботным и милым, как детский лепет, взмывали изредка в синее небо, их белые крылья под солнцем, особенно на фоне какого-то нависшего облачка, становились слепяще-белыми. Неожиданная зависть овладела королем: даже он, всесильный властитель, ограниченный сотнями дворцовых и других хлопот, заморочками послов и угрозами других государств, даже он, всемогущий король, никогда не сможет быть таким беззаботным и свободным, как эти птицы. А что же говорить о стремлении к воле целого народа, привыкшего к свободе, но из-за печальных и досадных обстоятельств угнетенного.

– Благодарю вас, господа, за доклад и откровенные мысли, – дал знать о завершении разговора Людовик XV. – С дороги неблизкой и от трудов советую хорошенько отдохнуть.

Когда сопровождающие откланялись и остался только секретарь, король медленно, как учитель задачу бестолковому ученику, надиктовал распоряжение.

– Наградить Григория Орлика орденом, подарить бриллиант в десять тысяч экю, а геральдистам подготовить графский патент на имя кавалера де Лазиски.

Секретарь, хихикнув от удивления, в самом деле как-то по-школярски поторопился записывать. Он знал, что признательная королева за возведение на престол своего отца Станислава Лещинского подарила Орлику свой портрет, украшенный дорогими самоцветами.

– И еще, чтобы не забыть. Придворному живописцу Фрагонару дать оплаченный заказ на портрет графа де Лазиски. И пусть, прикажите, не медлит.

***

Таким злым Григория до сих пор Карпу не приходилось видеть. Швырнув небрежно одежду, он пнул ногой стул, мешавший ему пройти по комнате, походил туда-сюда и лишь со временем, тяжело вздохнув, присел. Это было тем более удивительно для Карпа, что во всех жизненных передрягах и перипетиях, которыми пестрела их жизнь, Григорий никогда не нервничал. Скорее наоборот: чем более сложной казалась ситуация, чем грознее опасность нависала, тем веселее он был и тем беззаботнее шутил и смеялся.

– Что-то случилось, господин? – осторожно и участливо спросил Карп.

– Да, король Людовик XV предоставил мне графский титул, – процедил сквозь зубы Григорий.

Сбитый с толку Карп даже прищурился, пожал, передернул удивленно плечами, будто холод его пронял.

– Да разве от такого стулья ломают? Это ж приятность какая…

– Благодарность короля и в самом деле искренняя, он достойно оценил наши труды, – ли ответил уже более примирительным тоном. – Только вот загвоздка: чтобы получить графский патент, надо предоставить выписку о рождении из церковной книги. Я попробовал буквоедам из королевской канцелярии объяснить, что за выпиской не в Булонский лес переехать, что отсюда тысячи верст до Батурина. Да и сохранились ли те церковные книжки в сожженном, разрушенном и вырезанном городе?.. Им невозможно в голову вбить, что родная моя отчизна вот уже полтора десятилетия является вражеской территорией, где на меня будут охотиться, как на зайца.

– Не кручинься, господин, – улыбнулся, пряча неприятность, Карп, и от этого улыбка показалась будто нарисованной. – Разве это для нас такая уж тяжелая дорога – каких-то три недели, ну от силы четыре… Зато хоть с землей своей и людьми увидимся.

Через день они были уже в дороге. Обходя большие торговые пути, чаще ночью, чем днем, ориентируясь, как древние волхвы, по звездам, отмеривали Григорий и Карп версту за верстой к неблизкому Батурину. На покой останвливались лишь тогда, когда нужно было кормить коней, неглубокие реки преодолевали вброд, а широкие – вплавь; рассекая волну грудью, кони недовольно фыркали, будто злились на неведомых им королевских канцеляристов, которые задали столько забот.

Осмотрительность, с которой Григорий с Карпом обходили города и многолюдные пути, была не лишней. Незадолго после того, как покинули они Париж, командующий большой русской группировки на Украине генерал Кейт получил пакет из Петербурга. На основе данных русской разведки, одной из мощнейших тогда в Европе, Кейту сообщали о выезде Григория Орлика в Украину и приказывали арестовать любой ценой. Генерал, который всегда безотказно и аккуратно выполнял любой приказ, на этот раз пришел в негодование и обиделся.

– Я генерал, черт побери, а не полицейская ищейка!

И шввырнул высочайший циркуляр с такой силой, что со стола с насмешливым шуршанием слетели все бумаги.

Чудеса таки бывают на свете. Григорию удалось разыскать в Батурине старые церковные книги, и мало того, застать в живых священника, который сорок пять лет тому крестил и благословил его на такие непростые жизненные дороги.

Вечером, завесив плотно, на всякий случай, окна, они долго говорили со священником, вспоминали знакомых и расспрашивали друг друга о них. У сгорбленного, полусломленного деда, которому годы, казалось, положили на плечи тяжелый жерновой камень, но так и забыли снять, с белой, из льняного волокна, бородой и с такими же белыми, вплоть до синевы, бровями, впервые за много лет ожили и светились неподдельным любопытством и надеждой глаза. Они слезились, эти глаза, но все же жили ожиданием и верой.

– Отец как? Где он? Как живется ему? – белые брови шевелились в ритм каждого слова.

– Бендеры, Стокгольм, Париж, Гамбург, Салоники… Сейчас почти в полуплену у турок – полусвободный, полуневольник. А вы как? Что здесь в Украине?

– Беда у нас, дитя, и к тому же черная… И не знаю, когда просветлеет, – изрезанное морщинками лицо священника помрачнело. – Саранча азиатская уже укоренилась, и нет нам жизни.

– Отче, я не понимаю, – тряхнул головой Григорий, будто хотел эту голову на плечах удобнее как-то примостить.

Из-под бледно-синих бровей сердито мигнул, будто молния, оскорбленный и гневный взгляд.

– Что же здесь неясного? Живем, будто не на своей земле. Я полвека здесь уже священником. И полвека получал богослужебные книжки из Киево-Печерской лавры. Но еще московский патриарх Аким попробовал было запретить украинскую книгу. А как не вышло, то даже жаловался патриарху Константинопольскому, чтобы тот приказал украинцам “да имуть покорение и послушание святейшему нашему престолу Московскому и да не имут волю и власть в жесточайших запрещений – ни по единому образу, ниже книги какие печатати, ниже оно что творити без нашего соборного рассмотрения… ” Слава Бог, патриарх Константинопольский на это не согласился, и Лавра дальше печатала на украинском. И так было вплоть до 1720 года. Однако Петр І, неизвестно – на трезвую или не очень голову, издает приказ: “Монахи в кельях никаних писем писати власти не имеют, чернил и бумаги в кельях имети да не будуть, но в трапезе определенное место для писания будет, но и то с позволения начального… ” А уже 5 октября 1720 года новый приказ Петра І: “В Киево-Печерской и Черниговской типографиях вновь книг никаких, кроме церковных прежних изданий, не печатать, да и оные церковные старыя книги для совершенного согласия с великороссийскими такими ж церковными книгами справливать преждет печати, дабы никакой розни и особливого наречия в оных не было; других же никаких книг ни прежних, ни новых изданий, не обявя об оных в Духовной Коллегии и не взяв от оной позволения, не печатать, дабы не могло в таких книгах никакой церкве восточной противности и с великороссийскою печатию несогласия произойти”.

Григорий слушал старого священника, не перебивая, а мысли его закипали.

– А какое дело было императору к монахам и церковным книгам? Церковь на Украине традиционно жила обособленной, независимой жизнью…

– Жила, сынок, жила… Пока в мае 1686 года царские дипломаты за взятку в 200 золотых и 120 соболиных шкурок Константинопольскому патриарху Дионисию получили грамоты об уступке Москве архипастырства над Киевским митрополитским престолом.

Карп уже давно дремал себе в уголке, тихо посвистывая носом, лишь иногда вздрагивал. Вероятно, в сновидениях что-то виделось ему тревожное в очередном странствии.

– В Москве и Петербурге хорошо ведают, – вел дальше священник, – что украинский дух им никогда не выпадет потоптать. Там любят упоминать Полтавскую битву и замалчивают славное сражение под Конотопом. Так как уже через пять лет после Переяславской рады, в июне 1659-го, когда народ наш увидел глумление над союзническим соглашением, более чем стотысячное московское войско Трубецкого знаменитый Иван Виговский под Конотопом разнес в щепки, а князя Пожарского наши союзники таки отучили материться – отрубили голову. Нас распинали на крестах и пускали плотами по Сейму, но и до сих пор не одолели, поэтому теперь действуют хитрее – отобрать хотели бы язык и память… Тогда как Ивану Федорову в Москве невежды тамошние типографию сожгли и должен был он бежать на Украину, у нас еще в 1491 году на украинском отпечатали “Часослов”. А рукописная книга насколько древнее… На Реймском Евангелии дочурки Ярослава Мудрого Анны французские короли присягали народу, а святой Константин еще в 860 году в Херсонесе нашел Евангелие и Псалтырь, писанные русскими письменами. К сожалению, и сегодня действуют указы богоотступника и сыноубивца Петра І, которого при жизни поили: не печатать на нашем языке книг, в которых бы “с великороссийской печатью несогласия произойти”. И кто же защитит нас и наше слово?

– Отче, не осилит еще наша… – опустил главу Григорий. – Не осилить нам варварства без цивилизованной Европы, без помощи свободных народов. Я лично, вот этими руками, – протянул виновато руки, – вручал 3 декабря 1731 года мемориал королю Людовику XV: “Интерес Франции и ее слава призывают ее дать защиту угнетенным нациям, а можно ли найти более угнетенную нацию, чем козацкая? Нет уже на Украине никаких вольностей, существует лишь фантом свободы”.

– А будет ли болеть французскому королю украинское дело? – в льняной бороде священника гуляла горьковатая улыбка, на мгновение разве что показалась, и, сникнув, снова спряталась.

– Не могу короля упрекнуть, – опустил руки под стол Григорий, будто именно они были во всем виновниками. – Лично я доставлял послание Людовика султану в Порту. Король написал тогда: “Я очень интересуюсь судьбой и состоянием господина Орлика, считаю полезным для интересов Франции поддержать господина Орлика в его правах, которые он получил, будучи гетманом Украины… Надо чтобы Порта помогла гетману Орлику собрать вокруг себя свой народ, такой большой и храбрый, чтобы он мог сбросить московское господство”.

Священник лишь головой тряхнул, будто его колики пронизали.

– Никому мы не нужны, сынок… О нас вспомнят, когда их самих беда поджарит. Ибо я лично читал Артемия Волынского, который с 1720 года был астраханским губернатором и гнал наших людей, как скот, в персидский поход: “По замыслам Его Величества, не до одной Персии было ему дело. Ибо, если бы посчастливилось нам в Персии, и продолжил бы Всевышний живот его, конечно, покусилися бы достигнуть до Индии, а имел в себе намерение и до Китайского государства, что я сподобился от Его Императорского Величества сам слышать”. А как помоет московит свои сапоги в Индийском океане, то пусть не волнуются европейцы – эти подошвы рано или поздно будут топтать мостовые Варшавы, Берлина и Парижа. И не только.

… Через четыре недели Григорий Орлик сдал в королевскую канцелярию все документы на получение патента графа де Лазиски. А еще со временем генерал Кейт расскажет ему, как из него, почтенного боевого генерала, хотели сделать полицейскую ищейкуку. И посмеются охотно оба…

***

Уже дома, в тишине рабочего кабинета или прогуливаясь по живописному родовому имению, граф Орли де Лазиски имел возможность обмозговать слышанное и виданное, взвесить каждое слово на своеобразных весах нерешительности и сомнений – те весы шатнутся то в одну сторону, то в другую, пока не остановятся. Эти раздумья нужны были ему не просто как человеку. Григорий все более глубоко погружался в разведывательную работу, а без понимания перспективы немыслимо утвердить правильное решение в восточной политике Франции, частью которой было отношение к будущему козацкой нации, судьбы и несчастий страждущего народа. Григорий сознавал, что добра украинской земле придется ждать еще много лет. И его предвидения были безошибочными. Почти через столетие в своей книге, которую Герцен назовет наиболее увлекательной и умной книгой, которую написал о России иностранец, маркиз де Кюстин укажет: “Надо жить в этой пустыне без покоя, в этой тюрьме без отдыха, которая называется Россией, чтобы ощутить всю свободу, предоставленную народам в других странах Европы, каким бы не был там способ правления.

Когда ваши дети надумают роптать на Францию, прошу вас, воспользуйтесь моим рецептом, скажите им: езжайте в Россию! Это путешествие полезно для любого европейца. Каждый, кто близко познакомится с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что есть на свете государство, в котором счастье немыслимо, так как по своей природе человек не может быть счастливым без свободы”.

Когда крымский хан сказал Орлику, что рано или поздно Россия не даст жизни его народу, Григорий просто промолчал. Он не нашелся на ответ, чем утвердил правоту хана. Такое впечатление возникало и у него самого, когда общался с разведчиками, дипломатами, влиятельными людьми при многих европейских дворах. Григорий мысленно даже время прикинул – три-четыре десятилетия.

Орлик не мог знать, что его прогнозная погрешность не превысит двух десятилетий – в 1783 году Россия завоюет Крым. Он не мог знать, что через два столетия весь народ объявят преступником и за считанные часы запакуют в арестантские вагоны и вывезут за тысячи верст, а вместе с тем пригонят из Вологды или Костромы русский люд, который возьмутся из Москвы татар, почему-то закрывая глаза на то, что в армии Власова воевали сотни тысяч. Это кто же предатель? Фюрер мечтал превратить Крым в зону отдыха для видных арийцев, а советская империя реально создала там рай для партийных функционеров.

А может, у русского правительства вырос зуб на татар, из-за того что не посчастливилось провернуть дельце с их землей? Когда в 1921-1922 гг. в Крыму погибло от голода не менее чем 80 тысяч татар, для спасения людей начала поступать помощь из-за границы. В частности и из США, по линии “Американской организации помощи” и благотворительной еврейской организации “Джойнт”. Гуманитарная помощь спасала от смерти в самом деле тысячи. Из Америки прибыл один из руководителей “Джойнта” Розен, который предложил в обмен на финансовую помощь выделить из участков умерших татар землю для переселения одной тысячи еврейских семей. Продовольственная катастрофа выбора не оставила. Даже был разработан проект создания в Крыму Еврейской государственной автономии, который поддержало правительство России и 200 богатейших людей из США. Когда же некоторые местные руководители начали противиться Москве, их просто выслали и расстреляли. Вместе с тем “раскулачили” и выслали на Урал тридцать тысяч крымских татар, освободив таким образом “раскулаченные” земли. СССР немедленно получает 20 миллионов долларов по тогдашним ценам. Но почему-то американцы избежали дальнейшего выполнения договора. Реакция из Москвы не замедлила: вместо Еврейской республики в Крыму будет лишь два еврейских района, а поскольку деньги поступали, то и те районы “испарились”, а Еврейскую автономную республику создали аж на Далеком Востоке – как насмешку на еврейским населением, которое испытало так много бедствий во времена революции и гражданской войны.

А относительно предательства татар… Двухсоттысячный народ дал семь Героев Союза, одного – дважды Героя, одного – Героя Польши. Свыше 55 тысяч татар погибли в борьбе с фашизмом, 123 татарских села за сопротивление немцы сожгли лишь за декабрь 1944- го…

… Шли из Крыма арестантские эшелоны с детьми и бабушками, а навстречу в степной Крым – эшелоны из Вологды и Костромы: землица освобождается… Русские отставные генералы и полковники в Ялту и Алушту прибудут немного спустя.

Григорий Орлик, учитывая факты (и об этом откровенно говорил на закрытом совете короля), понимал, что Россия при малейшей возможности разорвет Польшу на куски, не видеть добра с востока народам прибалтийских земель. Он только не мог знать, сколько раз будут делить многострадальное Польское государство, не мог даже вообразить, что 22,5 тыс. цвета польского офицерства расстреляют в Катыни и других местах. Откуда было ему ведать, как эшелоны с десятками тысяч патриотов Литвы, Латвии и Эстонии, подавая тревожные гудки на промежуточных станциях, без остановок будут мчаться в сибирские гулаги. И уж совсем шокирует мир Н. С. Хрущов в 1956-ом сообщением о тайном приказе выселить весь украинский народ.

Трагедия народов Чечни и Ингушетии – среди подобных трагедий. 23 февраля 1944 года за 24 часа все население Чечено-Ингушетии включая детей, немощных и престарелых было арестовано, посажено в арестантские вагоны и отправлено в неизвестном направлении. Официальный приказ Кремля о ликвидации Чечено-Ингушетской Республики опубликовали только через два года и четыре месяца – в нем выселение обосновывалось сотрудничеством целого народа с гитлеровцами, хотя на самом деле эти земли даже не были оккупированы фашистскими войсками. В этих арестантских вагонах, без пищи и воды, погибло до половины людей.

Вот как писатель Георгий Гулиа передает увиденное его отцом, известным деятелем просвещения Дмитрием Гулиа, в жестоком 1944 году на одной из железнодорожных станций Кавказа:

“… Они увидели невообразимо длиннющий железнодорожный состав из теплушек, битком набитый людьми… Их везли куда-то на восток с женщинами, детьми, стариками. Очень грустные, убитые горем… это чеченцы, ингуши, а едут они не по доброй воле. Их выселяют. Они совершили “тягчайшее преступление перед Родиной”…

– И эти дети? – вырвалось в Гулиа.

– Дети едут с родителями…

– А старики и старухи?

– Со своими детьми.

… Значит, высылают почти миллион!”

Очень быстро Кремль заселяет эти земли миллионом колонизаторов. А дальше знакомая картина – “защита русского языка, прав русскоязычного населения”… Еще более изобретательным будет махлевание с языковым вопросом на Украине, в частности с языком богослужений и каноничностью церкви вообще.

Из длинной беседы со священником в Батурине Григорию Орлику запомнились слова, которые касались запрета украинской духовной книги: “Жерновой камень нам на шею… ” Григорий был осведомлен, за какие соболя и деньги приобреталась подчиненность украинского священства Москве. Он знал больше, он читал, как в 1586 году Антиохийскому Патриарху Иоакиму царь подарил большие средства, но с условием: тот должен был склонить всех патриархов согласиться на учреждение Московского патриархата. И вот переплет – патриархи согласия не давали. Это, говорили, дело Вселенского Собора, а созывать его нет причины. Поэтому когда Вселенский Патриарх Иеремия в1588 год приехал с визитом в Москву, он не имел на руках таких документов. Тогда сам посвящай – выдвинули требование в Москве. Конечно, такого самоуправства Патриарх не мог себе позволить. Тогда сам становись, так сказать, по совместительству. И этого Иеремия не сделал, вопреки обольстительным дарам. Поскольку у московской стороны аргументы и соблазны исчерпались. Патриарха без какой-либо дипломатии на полгода… арестовали.

Ничего так и не добившись от Иеремии, в Москве, нарушив все вековечные церковные каноны, сами себе основали “Московский патриархат” специальным государственным законом, так называемой “Уложенной грамотой”. Вместе с тем для правдоподобия заявили, что здешний собор почтил своим присутствием Иеремия и одобрил его. На самом деле никакого собора не было, а подпись старика Патриарха “выбивали” под угрозой бросить в реку.

“Бог праведный, – думал Григорий, – не боятся же греха люди, но все силятся Тебя перехитрить. Тщетно тужаться. Еще и не таким не удавалось, даже любомудрому царю Давиду”. Ему помнилось из прочитанного, как Давид как-то допрашивался у Бога, когда он умрет. Всевышний объяснил ему, что эту тайну Он не раскрывает никому, так как человек в таком случае просто перестает жить.

Тогда Давид, хитря, задал вопросы по-иному:

– В какой день недели я умру?

Тогда Бог, смиловавшись, ответил:

– В субботу.

Царь Давид имел интерес в таком знании: считалось, что ангелу смерти нельзя тронуть человека, если в это время он читает Тору.

С того времени каждую субботу царь Давид читал Тору 24 часа кряду.

И вот уже на восьмом десятке лет услышал Давид в какую-то из суббот страшный грохот у себя на дворе. Напуганный, он выбегает и ненароком спотыкается на ступенях, и Тора невольно выпадает из рук. Ударившись виском о камень, царь умирает.

Никому и никогда Бога не перехитрить…

***

В жизни Григория настало время, когда далекие иопасные странствия остались лишь в воспоминаниях. Григорий вступил в брак. Волшебная Елена-Луиза де Брюн Дентевиль была из уважаемого во Франции рода, свадьбе оказал почести своим присутствием король Людовик XV и самые влиятельные придворные, Вольтер молодожену подарил экземпляр своей книги “История жизни Карла ХІІ”. К написанию глав об Украине и Мазепе приобщился и Григорий Орлик, предоставив славному автору материалы о походе шведских войск козацкими землями. И теперь Григорий вечерами, сидя возле камина, мог повествовать молодой жене, конечно, если это не представляло государственной тайны, свои прошлые приключения. Их, связанных с огромной ответственностью и риском для жизни, таки не браковало. Об этом напоминают разве тихим блеском на генеральском мундире ордена многих государств, и среди них – французский “Крест святого Луи”, военный орден “Меч Швеции”, польский орден “Белого Орла”…

– Весьма смешная история случилась в Стамбуле, – улыбаясь, подгребал жар Григорий. – Русская разведка перетрясла пол-Турции в поисках шведского капитана Хага. А я в настоящее время обедаю на приеме с высокопоставленными русскими-резидентами и слушаю, сколько мороки наносит им в Европе сын гетмана Григорий Орлик.

Однако завершение опасных странствий для графа де Лазиски не означало уменьшения хлопот. На нем, как на дирижере, замыкается много разведывательных операций – иногда не менее рискованных, многоходових. Когда Розумовский становится гетманом Украины, через пятого-десятого общего знакомого в 1755 году молодому гетману рекомендуют домашнего врача француза Ле Клерка, а на самом деле кадрового разведчика. Мало того, что полдесятилетия от гетманского двора поступает конфиденциальная информация, Ле Клерк со временем идет на “повышение” в Петербург врачом императрицы Елизаветы. Более идеальный источник разведывательной информации вряд ли придумаешь…

Весьма остроумным был совет Григория Людовику XV использовать в разведывательных целях известного в Париже дуэлянта, имевшего степень доктора гражданского и канонического права. Шарль-Женевьева Д’Эон де Бомон в юности очень напоминал обычную девочку с нежным цветом лица и тонкой талией. На один из придворных маскарадов по совету любимой графини де Рошфор он оделся в женские наряды.

Все были в восхищении, так как никто не распознал под женским платьем юноши. А как раз Людовику XV нужно было восстановить дружеские отношения с Россией. Поэтому на Тайном совете решили послать Шарля в женской одежде в Санкт-Петербург, чтобы, не вызывая подозрений, он мог встретиться с глазу на глаз с императрицей и передать ей послание французского короля, уверив в добром отношении Версаля. Все организационные хлопоты возлагались на Дугласа-Маккензи, шотландца, который находился на службе во Франции.

Июньским утром 1755 года де Бомон отправился в далекую дорогую в почтовой карете. Он спокойно проехал через всю Европу и прибыл к Петербург, где его ждал Дуглас. И вот незадача: русские агенты “высчитали” шотландца и выдворили прочь из России. Однако Д’Эон де Бомон был не лыком шитый. Он успел познакомиться с Михаилом Воронцовым, вице-канцлером, который благосклонно относился к Франции. А тот сумел устроить аудиенцию императрицы с французом в женской одежде. В корсетке разведчика было зашито письмо Людовика XV, а в руках он держал произведение Монтескье в золотой оправе – дар императрицы. Никто не мог знать, что в переплет вложили секретные письма Людовика с тайными шифрами, с помощью которых планировалось и в дальнейшем состоять в переписке с Версалем. На встрече Д’Эон получил новые шифры для ответных писем. Все это делалось в глубочайшей тайне, даже французский посол в Петербурге ничегошеньки не знал.

Императрица Елизавета искренне посмеялась над таким оригинальным посланцем-дипломатом. Она забрала де Бомона в свой дворец, объяснив, что эта “девица”, которую отрекомендовали под именем Лиа де Бомон, будет читать ей книжки. Что, как и сколько они читали – нет смысла устанавливать, но задумка Григория с девицей-разведчиком оказалась блестящей.

Следующий визит де Бомона был в мужской одежде. Теперь он уже родной брат Лиа де Бомон, потому-то они так похожи. Снова успех сопутствует разведчику, и возвращается он с подписанным императрицей соглашением и планом общей кампании против Пруссии. Людовік XV весьма удовлетворен де Бомоном, предоставляет ему чин драгунского поручика и дарит золотую табакерку с собственным портретом. Но и это не все. Де Бомон со временем напишет в мемуарах, что ему удалось снять копию завещания Петра І и вывезти ее во Францию. С документом были ознакомлены только министр иностранных дел аббат Бернесу и Людовик XV. Эта бумага со временем послужит причиной волны дискуссий, возражений, удивления, даже обвинений в фальсификации. Суть завещания: Россия постоянными войнами и агрессивной политикой должна подчинить себе всю Европу, а также Константинополь и Индию. Поделив на части Швецию, завоевать Персию, Польшу и Турцию. Обессилить Австрию и Францию. А когда они экономически выдохнутся, направить войска в Германию и наводнить французскую землю “азиатскими ордами”. Это, конечно, могло быть и фальсификацией, способом де Бомона набить себе цену – дескать, вон к каким тайным документам я в России проник! – если бы не свидетельство астраханского губернатора Артемия Волынского, которого никто за язык не тянул и не заставлял рассказывать о намерениях Петра І захватить Индию и Китай…

Шокированные король с министром имели возможность еще раз убедиться в правдивости предусмотрений мемориала Орлика по украинскому делу. Но и только, так как независимо от того, верить или нет доставленной копии, они не могли “засветить” своего агента.

Тем временем креатура Григория Орлика дальше ездит по свету. Отчитавшись за предыдущий визит, де Бомон снова отъезжает в Петербург. 8 февраля 1758 года вместо неуступчивого Бестужева пост шефа русских нишпорок занимает лояльный граф Воронцов. Де Бомон в свое время так хорошо читал книги императрицы, что на этот раз получил приглашение переехать в Россию навсегда. Деликатно отказавшись, он и на этот раз возвращается в Париж не с пустыми руками – Д’Эон привозит продолженный русской императрицей русско-французский договор от 30 декабря 1758 года, а также морскую конвенцию.

Должен был бы де Бомон выставить Орлику, как теперь модно говорить, хорошую поляну: за вояжи в Петербург Людовик XV назначил ему годовую пенсию в 2 000 ливров.

… То была такая непривычная для Григория Орлика жизнь – семейный уют, забытый, не знаемый еще с семилетнего возраста, с тех пор как после Полтавы и семья, и войско спасались в Бендерах, бесконечный риск разведывательных странствий потом… Он наслаждался теперешней жизнью, с радостью ездил на балы, где они с женой всегда желанны и чтимы, загадывал и разгадывал в тишине своего кабинета хитроумные разведывательные операции, рассылая таких же, как и сам, сорвиголов по свету.

Счастье не бывает долгим. Пламя Семилетней войны разгоралось все сильнее, оно лизало уже не только европейский континент, но и захватывало другие. Поэтому украшенный изысканной резьбой стул в рабочем кабинете Орлик меняет на командирское седло.

Война совсем расстроила планы Григория Орлика. Командующему армейского корпуса теперь не приходилось бывать на дипломатических приемах, разве что на заседаниях Тайного совета короля. Тяжелые бои под Росбахом, осада Амстерберга, штурм Ганновера – фактически это была первая мировая война, как минимум ее прелюдия или репетиция, так как перекинулась быстро и в Канаду, и в Индию. Не до Украины стало европейским монархам… В составе корпуса Орлика воевала и козацкая сотня, одетая в украинские однострои, во главе с неизменным охранником и собратом Карпом, которого по-здешнему перекрестили на более обычное имя Кароль. Особенно тяжело давался бой под Бергеном – городком в две с половиной тысячи населения, который имел важное значение для такого близкого Франкфурта.

13 апреля 1759 года обе вражеские армии со всей мощью силились завладеть Бергеном. Городок подвергнулся сильнейшей атаке. В ответственный момент принц Изенбургский от прусской стороны, бросив в бой все свои гренадерские батальоны и не добившись успеха, отдал приказ даже полковым врачам идти в атаку. Командовал защитой Бергена граф де Брольи, родной брат французского посла в Варшаве, с которым у Григория были давние прекрасные отношения.

Генерал граф де Лазиски и граф де Брольи понимали друг друга с полуслова. Была ситуация, когда командующий вражеских войск принц Брауншвейгский внезапно подошел со своей дивизией, опасно атаковал левый фланг французов – силы их на глазах начали слабеть. Именно в этот момент бросает своих драгун в бой, мастерски выполнив маневр, граф де Лазиски и наносит сокрушительный удар во фланг англо-прусских союзников. С гиком пошла в бой козацкая сотня в ярко-красных жупанах и черных барашковых шапках, враг был сломлен и в беспорядке бежал, а принц Изенбургский нашел смерть от казацкой сабли. В донесениях, то ли перепутав одежду, то ли умышленно, чтобы оправдаться, писали, что французы победили лишь благодаря помощи пяттысячной турецкой конницы, которой, конечно, там и близко не было.

Но в какой-то момент не повезло Григорию – пуля попала в голову, закачался в глазах горизонт и поплыли красные круги, будто от брошенного камня по воде; эти круги становились все более яркими, медленно уходило сознание, командующий склонился и тихо начал сползать с седла. Кароль успел подхватить командира и собрата, козаки окружили его и, пробиваясь, вывезли из поля боя.

А дальше было лечение в доме австрийского советника юстиции Иоахима Гете, отца прославленного в будущем немецкого поэта Вольфганга Гете, тогда еще паренька, который, тем не менее, будет помнить о пребывании в их доме штаба военного губернатора, вспомнит со временем и опишет именитых генералов, среди них и графа Орли де Лазиски.

Пока Григорий лечился, к счастью, довольно успешно, граф где Брольи направил подробный отчет своему королю. Граф объективно оценил вклад в победу “синих шведов короля” и украинских козаков – де Лазиски указом Людовика XV был произведен в чин генерал-поручика. Сам де Брольи получил маршальский жезл. Победу праздновала вся Франция, придворные сравнивали ее с величайшими битвами, поэты составляли оды, но более всего отличилось аристократическое женское общество – вмиг была изобретена и вошла в моду прическа “Берген”.

Еще не зажила как следует рана, а Григорий снова в строю. Бой под Миденом войдет в историю особым драматизмом. Сначала у французов были все шансы на победу. Они двинулись девятью колоннами. Воины графа де Лазиски должны были атаковать корпус генерала Вангейма, который разместился на некотором расстоянии от главной армии. Удача зависела сугубо от быстроты маневра, но не все шло нужным порядком у французских воинов. В решающую минуту конница Орлика первой ударила по пехоте, которая, тем не менее, сумела выдержать натиск, сохранила спокойствие и сыпанула навстречу неудержимым градом ядер. Со временем подошли жандармы и карабинеры, но и эту совместную атаку англо-пруссам удалось отразить. В центр французских войск начала образовываться “дырка”, которая угрожала катастрофой всей армии, поэтому “синие шведы короля” вместе с казаками отчаянно рубились, лишь бы прорыв не разросся. Карп не видел, откуда стрелял английский снайпер, он увидел лишь кровь на синем мундире Орлика и саблю, выпавшую из рук Григория.

И снова козаки окружили своего командира, изо всех сил пробиваясь сквозь ряды войск прусско-английской коалиции, и таки вывезли своего вождя.

Григорий был в тяжелом состоянии. Он то приходил в сознание, то снова бредил, в этом бреду странно перемешивались картины пережитого им самим и замыслы на грядущее, настоящие события его жизни и видения будущего. День и ночь возле Григория дежурил Карп-Кароль с ближайшими друзьями, спасали сына гетмана от горячки, которая могла в любую минуту потушить пламя жизни, как иногда гасит свечку легкий ветерок.

Карп не все разбирал из бреда своего господина, так как кое-где слышался греческий язык, встречалась латынь, но французский и польский он большей частью улавливал.

– Карп… Кароль… Почему наше рыцарство не имеет права на свою землю… зачем разрушили Чертомлыцкую сечь, разве народу моему надо было идти в Олешки, туда, к Кардашинскому лиману… мы проезжали, Карп, там, мы были двадцать пять долгих лет под крымской протекцией… А сейчас козаки, говорят люди, вообще за Дунай бегут, может, там будет по счету девятая уже Сечь… Кароль, воды… Я говорил королю Людовику XV: поселим козачество на Рейне, где скалы такие, как в Чертомлыке, может, тоска меньшей будет… Казаки – верные воины, они будут оборонять Францию. А настанет время – и Бог подарит нам своего Моисея, и приведет он народ свой в землю украинскую обетованную, и никто уже не сможет отобрать ее, похитить язык и память. Не послушал король, побоялся с Турцией поссориться…

– Ребята, – менял влажное полотенце на лбу у Григория Карп – от горячки полотенце это едва не выделял пар, – это не бред… Я истинно ведаю: был у него с королем такой разговор всерьез. И соглашался Людовик, но потом что-то разладилось.

… 14 ноября 1759 года на берегу Рейна вырос одинокий холмик свежей земли со скромным крестом в изголовье. Прозвучит прощальный салют из мушкетов козацкой сотни, будут салютовать “синие шведы”, отдавая последнюю честь своему командующему. Григорий Орлик упокоился в земле, куда в последний раз – десятый! – мечтал перевести Запорожскую Сечь. Отсюда, пусть через годы, пусть через сотни лет, должны были возвратиться свободные люди на свободную землю, где не будет врага-супостата, где не в падчерицах будет жить родной язык и родная песня, где тихое счастье поселится в каждом доме, построенном мозолистыми руками неутомимого хозяина.

***

Над ними смеялись иногда просто в лицо: “Вы же белые вороны, граф и графиня где Лазиски. До сих пор неслыханно, чтобы такие молодые и красивые не имели какой-нибудь интрижки со стороны”… Влиятельный граф и член Тайного королевского совета, где за плотно затворенной дверью решались судьбоносные проблемы Франции, а иногда завязывались и развязывались узелки всей Европы – и вдруг без фаворитки. Ну хотя бы какой-либо случайный роман, хотя бы адюльтер… А разве Елена-Луиза де Брюн Дентевиль, которую Григорий неизменно называл “моя Елена”, разве она лучше? Мужчина в отъездах и разъездах, мечется то морями, то лесами, горами и долами в государственных и межгосударственных делах, ну отчего бы не поразвлечься в это время с каким-нибудь адъютантиком?

– Оставьте нас в покое, – отмахивались супруги. – Это у нас просто медовый месяц так растянулся.

Медовый месяц лебединой верности растянулся у них на двенадцать прекрасных лет, пока не насыпали казаки шапками бугорок земли над Григорием на берегу Рейна. А потом были еще шестнадцать лет одиночества, уже вдовьей верности – Елена-Луиза так и не вышла замуж во второй раз, хотя поклонников у богатой, родовитой, с неувядшей красотой женщины было немало.

В начале зимы 1775- го здоровье ее резко подупало, она не принимала никого, оставаясь с глазу на глаз со своей болью и воспоминаниями. Вот она с Григорием на балу, они танцуют уверенно и грациозно. На элегантную и, по мнению многих, созданную друг для друга пару засматривается весь королевский двор… А вот они прогуливаются родовым замком. Григорий смеется:

– Хотя французы назвали местность нашу Коммерси, мне больше нравится, как называли ее древние римлянине – “Орли”. Небось знали, что будет жить здесь когда-то граф Орли де Лазиски с женой.

Он поднял голову и засмотрелся в синее небо, где неспешно кружили птицы.

– Вот только орлов что-то не видно, хотя птиц много… Разве что когда-нибудь через сотни лет люди выдумают какие-то железные…

… Елена-Луиза угасала на глазах, велела никого к себе не пускать. Накануне, когда должна была уже отойти к своему суженому, она сделала исключение лишь для австрийской депутации.

– Графиня, императрица Австрии Мария-Тереза награждает Вас орденом Восходящего креста. Это награда верным удовам.

… Над аэропортом “Орли” взлетают и кружат серебряные птицы-орлы, их крылья чуть-чуть поблескивают в солнечном лучах. Их ждут далекие небесные голубые пути…

Автор с уважением выражает искреннюю благодарность всем, кто трудом своим по зернышку собирал исторические сведения о тех неблизких годах и столетиях. Как в исследовании судьбы героев этой книги, так и фона, на котором они действовали, сегодня немыслимо обойтись без достояния многих ученых, писателей, журналистов, общественных деятелей. Кто они?

В. Архенгольц, Г.-Л. де Боплан, И. Борщак, В. Воробей, И. Дмитришин, А. Иенсен, М. Костомаров, В. Кравцевич-Рожнецкий, И. Литвин, И. Малишевский, Л. Маленко, Т. Мацькив, Д. Мережковский, И. Муратов, С. Павленко, Н. Позняк-Хоменко, Ф. Погребенник, Т. Чухлиб, В. Лямзи, Р. Шеремета, П. Штепа, Д. Яворницкий и много других, к чьим работам еще не раз будут возвращаться разные авторы.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...



Чи актуальне послання і мертвим і живим.
Ви зараз читаєте: Іван Корсак – Сын гетмана Орлика